<< Главная страница

Еще раз о немецких деньгах




Публикация доктора исторических наук Ю. Фельштинского
(частично опубликовано в газете "Известия", 5 ноября 1997 г.
под названием "Миллион рублей в русских банкнотах")

Публикуемые документы хранятся в различных зарубежных архивах. В коллекции Г.А. Алексинского в Бахметьевском архиве при Колумбийском университете (Нью-Йорк) находятся два доклада Заграничной агентуры Департамента полиции. Они представляют собой четыре исписанные рукой Алексинского листа бумаги. Оригиналы документов, на которые ссылается Алексинский, в Бахметьевском архиве отсутствуют. Не выявлены они и в других архивах. В подобных случаях всегда приходится допускать возможность фальсификации, хотя тексты документов кажутся правдоподобными.
Впервые документы были опубликованы в 1923 г. в Париже в книге Алексинского "Du Tsarisme au Communisme". Алексинский (1879--1967) в свое время был большевиком, депутатом социал-демократической фракции II государственной думы, заметным оратором. От большевизма вскоре отошел. В феврале 1915 г. он выступал в Швейцарии с лекциями о финансовой поддержке немцами и австрийцами украинских и грузинских революционеров, в апреле опубликовал статью о поддержке А. Парвусом "Союза освобождения Украины", обратив внимание читателей на то, что Парвус указывает на Ленина как на еще одного сторонника самоопределения украинского народа.
Видимо, в сентябре 1915 г. состоялась беседа Алексинского с Г.В. Плехановым. Приводим содержание этой беседы в записи Алексинского.
Запись беседы моей (Г. А. Алексинского) с Плехановым, в Женеве, 1915 Г.
Г[еоргий] В[алентинович] находит, что мои разоблачения о связях б[ольшеви]ков с немцами имеют чрезвычайно важное значение для борьбы с пораженческими и германофильскими тенденциями среди эмиграции. По мнению Г[еоргия] В[алентиновича], Ленин схватился за войну как за единственное для него средство добиться своих целей. Если бы не вспыхнула война, то вопрос о его дезорганизаторской роли в русском рабочем движении был бы поставлен на Междунар[одном] социалистическом конгрессе, который наверное осудил бы Ленина и исключил бы его из Социалистического Интернационала, как в свое время были исключены Бакунин и Ко. Война помешала созыву Конгресса и спасла Ленина от исключения из рядов Соц[иалистического] Интернационала. Ленин за это должен быть благодарен Вильгельму II и германским милитаристам, спровоцировавшим войну. Естественно, что Ленин должен "из простой благодарности", - сказал полушутя Г. В., - желать им победы, а России и союзникам поражения.
На мой вопрос: допускает ли Г. В. получение пораженцами финансовой поддержки от немецкого правительства, Г. В. ответил, что вполне допускает, ибо знает, что уже во время русско-японской войны Ленинский центр не брезговал помощью японского правительства, агенты которого в Европе помогали распространению ленинских изданий. В этом тогда же, то есть во время русско-японской войны, признался Г[еоргию] В[алентиновичу] ближайший сотрудник Ленина, [В. Д.] Бонч-Бруевич.
Что касается Парвуса, то, по мнению Г. В., Парвус вообще человек нечистоплотный. Он обвинялся в растрате партийных денег и ради денег способен пойти на службу к немцам.
Г. В. не удивляется лицемерному крику, который подняли против меня пораженцы и немецкие наемники после моих разоблачений о них. "Вы, - сказал мне Г. В., - нанесли им такой удар, что они, конечно, в бешеной злобе против Вас. Но это неизбежно, за смелое и честное выступление против подлецов (sic) подлецы не могут не мстить. Но зато порядочные люди и честные социалисты будут с вами. Г. В. обещал мне свою полную поддержку и на прощание обнял меня.
NB. Это запись разговора, который был у Алексинского с Г. В. Плехановым в Женеве во время совещания социал-демократов и эсеров-оборонцев, в результате которого в августе 1915 г. была создана антипораженческая группа "Призыв".
Дополнение (к записи беседы с Г.В. Плехановым)
Плеханов пожелал говорить со мною о деле Парвуса и моих разоблачениях с глазу на глаз, ибо, как он выразился, дело это чрезвычайной важности, и надо, чтобы возможно меньшее число нескромных ушей могло слышать то, чего им слышать не надо.
Кроме того Плеханов предвидел жесточайшую полемику по этому поводу в социалистических кругах, бешеные атаки на меня пораженцев и германских агентов. Плеханов сказал, что он уверен, что меня эти атаки не поколеблют и я буду продолжать начатые разоблачения. Но он опасался, что даже не все оборнцы, эсдеки и эсеры, найдут в себе достаточно мужества устоять перед натиском германофилов и немецких агентов. Некоторые окажутся слабонервными и начнут говорить: зачем эти разоблачения? Они компрометируют партию. К чему выносить сор из избы и пр.?
Надо быть готовым к этому "припадку малодушия" у некоторых из наших товарищей.
Я ответил, что руковожусь своей совестью и своим сознанием долга социал-демократа революционера. Разоблачать грязную измену не перестану. Плеханова за моральную поддержку сердечно благодарю. Мы уговорились с Плехановым о переписке по поводу дальнейшего развития "событий".
Г. Алексинский .
В 1916 г. Алексинский открыто обвинял в сотрудничестве с немцами и Ленина, и некоторых других большевистских руководителей. Понятно, что широкой популярностью кампания Алексинского не пользовалась, и бывший депутат государственной думы нажил себе среди революционеров много врагов.
В апреле 1917 г. Алексинский вернулся в Россию и примкнул к плехановской меньшевистской группе "Единство". Тогда же в Петроград прибыл французский министр снабжений Тома, информировавший Временное правительство о наличии германо-большевистских связей. В кампании по разоблачению большевиков, начавшейся вскоре после приезда Тома и усилившейся в июле 1917 г., после первой, неудавшейся, попытки большевиков захватить власть, Алексинский играл далеко не последнюю роль. Именно в связи с этой кампанией комиссар Временного правительства С. Г. Сватиков (его отчество Алексинским указано неверно), производивший ревизию российских учреждений за границей, мог привезти из Парижа, где находился архив Заграничной агентуры Департамента полиции, документы, компрометирующие Ленина и Троцкого. Документы, таким образом, могли быть скопированы Алексинским после возвращения Сватикова из-за границы в сентябре 1917 г., но до ареста Алексинского большевиками в апреле 1918 года. Вероятно, тогда же на копии документа была поставлена и подпись Сватикова, вскоре эмигрировавшего и умершего в эмиграции. Алексинский же был освобожден из-под ареста в январе 1919 г. и эмигрировал в июне. Жил он с тех пор в Париже.
В историографическом очерке "Миф о германских деньгах во время первой мировой войны" , А. Зен высказал предположение, что в документах русской контрразведки речь шла о другом "Ленине" - двойном агенте Б. Долине, русском политэмигранте, работавшем одновременно на русскую и германскую контрразведки и изредка подписывавшемся псевдонимом "Ленин". Именно его, считает Зен, видели в немецком посольстве в Берне в декабре 1916 г., на что указывает С. Поссони . Именно о нем, утверждает Зен, был составлен документ, переписанный Алексинским.
Вопрос о том, подлинны или подложны переписанные Алексинским документы можно считать открытым. Но вывод Зена, что документ Алексинского имел в виду "другого" Ленина, неубедителен. Документ начинается со слов: "Ульянов (настоящее имя Ленина)". И далее в документе указывается на "Ульянова", а не на "Ленина". В целом же создается впечатление о тенденциозной направленности очерка Зена. Немецкие деньги вовсе не были "мифом". В этом смысле название статьи Зена следует признать неудачным и неправильным. "Мифом" Зен считает не факт получения революционерами германских денег во время первой мировой войны, а утверждения разных авторов, что немецкие деньги получал собственноручно Ленин. При этом в статье Зена сквозит не столько желание разобраться в запутанном вопросе, сколько намерение во всяком случае утверждать, что Ленин денег не брал.
Дабы сбалансировать утверждения Зена, приведен мнение другого американского историка - Ричарда Пайпса: "Было давно известно, - пишет Р. Пайпс, - что в 1917--1918 гг. Ленин получал субсидии от Германии; однако, будучи конспиратором, он не оставлял на бумаге следов о подобных финансовых сделках, которые могли бы вменяться ему в вину" .
"Давно известно" - не преувеличение. Публикуемая вместе с документами Алексинского статья А. Ф. Керенского проливает свет на историю проблемы, причем Керенский указывает, что "если считать не доказанным" факт получения большевиками немецких денег, "несмотря на установленные предварительным судебным следствием огромные деньги, шедшие от германского правительства,... - то надо будет признать, что самые очевидные факты недоказуемы" .
Ленин "следов на бумаге" действительно не оставил. Зато их оставил Александр Гельфанд (Парвус). В Гуверовском институте при Стенфордском университете хранится фотография расписки Парвуса за полученные от германского правительства деньги. Расписка на немецком языке. Текст ее в переводе на русский гласит следующее: 29 декабря 1915 года мною получен миллион рублей в русских банкнотах на усиление революционного движения в России от германского уполномоченного [фамилия неразборчива] в Дании. Д-р А. Гельфанд".



Фотокопия расписки Парвуса (А.Гельфанда) за полученные деньги: "29 декабря 1915 года мною получен миллион рублей в русских банкнотах на усиление революционного движения в России от германского уполномоченного [фамилия неразборчива] в Копенгагене. Д-р А.Гельфанд".



К сожалению, произвести экспертизу этого документа для определения его подлинности не представляется возможным - местонахождение оригинала документа неизвестно. Но указания на выдачу Гельфанду-Парвусу 1 миллиона рублей имеются в документах германского МИДа. Так, 26 декабря 1915 года министр финансов Германии К. Гельферих писал заместителю статс-секретаря иностранных дел А. Циммерману:
"Стоит обсудить вопрос о предоставлении в его [Парвуса] распоряжение 1 млн. рублей, который он просит для пропаганды. Если министерство иностранных дел считает этот расход оправданным и полезным, я не буду возражать. В этом случае я прошу Вас прислать заявление в обычной форме и сослаться на нашу личную договоренность".
Расписка Парвуса датирована 29 декабря 1915 года. А уже в январе мы встречаем еще одно упоминание об уже полученном Парвусом миллионе. 23 января 1916 года германский посланник в Копенгагене Брокдорф-Ранцау сообщил канцлеру, что Парвус "вернулся в Копенгаген после трех недель пребывания в Стокгольме, где он встречался с русскими революционерами". И далее: "Сумма в 1 млн. рублей, предоставленная в его распоряжение, была немедленно выслана, уже доставлена в Петроград и используется по назначению".
Следующий документ - доклад, составленный агентом по кличке Штурман, - также хранится в архиве гуверовского института (коллекция Б. И. Николаевского, ящик 150, папка 11. Из бумаг Департамента полиции. Машинописная копия). По содержанию документ может быть датирован концом октября 1917 года по новому стилю.
23 письма разных лиц по вопросу о германских деньгах (в основном переписка Николаевского), хранятся в фонде Николаевского. Материалы архива Гуверовского института публикуются с любезного разрешения администрации архива.
В заключение приводятся три ранее не публиковавшиеся на русском языке статьи: статья Г. М. Каткова, одним из первых поднявшего вопрос о важности изучения темы финансирования германией российских политических группировок, прежде всего большевиков, в переводе с английского; и две статьи упоминающегося в переписке немецкого историка О. Шюддекопфа, в переводе с немецкого.
Документы воспроизводятся полностью; имеющиеся в тексте отточия (там, где нет специальных пояснений) принадлежат оригиналу.

Документы архива Заграничной агентуры Департамента полиции
Секретные доклады (два) заграничной агентуры Департамента Полиции а) посещение Лениным германского посольства в Берне (декабрь 1916 г.) и б) о деятельности Троцкого во время войны (1914--1916) и о его связи с австрийской политической полицией. Экземпляр, удостоверенный Комиссаром Временного Правительства (1917 г.) С. Т. Сватиковым. [Написано рукою Алексинского].

Доклад Заграничной агентуры Департамента полиции.
Наружное наблюдение за Лениным в декабре 1916 г. в Швейцарии
Особо секретно
"Ульянов (настоящее имя Ленина). - Я установил наблюдение за домом 27 на Spiegelgasse (адрес Ленина в Цюрихе в это время) с 25 декабря 1916 г. и взял на себя руководство наблюдением 28-го утром. Ульянов с небольшим саквояжем вышел из дому и поехал по жел[езной] дороге в Берн, куда мы сопровождали его. Прибыв в Берн в 10 часов, он направился прямо в Hotel de France, возле вокзала, нанял комнату, вышел из отеля через полчаса, направился к остановке трамвая перед вокзалом и оттуда подъехал на другой конец города, где находится Медвежий Ров (Fosse aux Ours), затем он пошел пешком назад в город, все время держась под аркадами и время от времени оборачиваясь назад. Потом вдруг, выйдя из-под аркады и больше не оглядываясь, вошел в германское посольство. Было 11 Ѕ часов.
Наблюдение у германского посольства продолжалось до 9 час. вечера, но Ульянова выходящим оттуда не видели. Он не появился также и в Hotel de France ни вечером, ни на другой день утром.
Наблюдение было возобновлено 29-го утром у посольства, и только в 4 часа дня после полудня Ульянов вышел оттуда и поспешно направился в Hotel de France, где пробыл около четверти часа. Затем он сел в поезд, с которым мы и вернулись в Цюрих" .

Доклад Заграничной агентуры Департамента полиции.
Деятельность Троцкого
Особо секретно
"Бронштейн, по прозванию Троцкий, Леон, родился 26 октября 1878 г., в громоклеях, сын Давида и Анны Полянских.
В феврале 1911 Г. Бронштейн прибыл в Вену и поселился на Weinbergstrasse, 43, с женою (по фамилии Седова). Они занимали маленькую комнату и не каждый день бывали сыты. Вдруг Бронштейн переезжает на другую квартиру и поселяется в более комфортабельном помещении, на Einsiedeleigasse, 9. Он начинает издавать газету "Правда", которая выходит в неопределенные сроки. В течение некоторого времени эта газета еле-еле влачит свое существование, и выход ее совершенно необеспечен.
Но вдруг счастье поворачивается лицом к Троцкому и его "Правде", и эта газета, экземпляров которой почти нигде не было видно, распространяется повсюду. Распространением ее занимается народная книготорговля (Volksbuchhandlung), находящаяся на Zumpendorferstrasse, 18.
Эта книготорговля находится в заведывании Игнатия Бранда (Ignaz Brand). Этот Игн[атий] Бранд, австрийский подданый, является определенным агентом венской политической полиции, и при его посредничестве Бронштейн сам становится агентом той же полиции в октябре 1911 г. с жалованием в 300 крон в месяц. На этой своей службе он действует заодно с Раковским, который был одним из главных агентов австрийской политической полиции на Балканах.
Бронштейн продолжал свою работу, в качестве редактора "Правды" и агента австрийской полиции до 6 ноября 1914 г., - до того времени, когда австрийское правительство послало его в Париж, чтобы он мог там продолжать свои подвиги. Надо отметить, что он мог оставаться в Вене больше трех месяцев после объявления войны, без всяких осложнений, хотя он - русский подданый. Почему? Это ясно.
Поселившись 20 ноября 1914 г. в Париже, Бронштейн издавал там газету "Наше слово" (на русском языке), орган мира во что бы то ни стало, и часто защищал в своей газете австрийское правительство. По постановлению французского правительства от 15 сентября 1916 г., "Наше слово" было закрыто, а по отношению к Бронштейну, о роли которого в Париже, вероятно, были получены соответствующие сведения, было сделано распоряжение о его высылке. Не получив от Швейцарской миссии разрешения на въезд в Швейцарию, он был отправлен 31 октября 1916 г. на испанскую границу. Так как и испанское правительство тоже не хотело иметь его у себя, Бронштейн должен был отправиться в Америку. Когда он прибыл в Мадрид, он был арестован и отвезен в Кадикс, где и был посажен на пароход. В день его отъезда в Мадриде он имел при себе 15 000 франков французскими и испанскими деньгами" .
[Написано рукою Алексинского].
NB. Оригиналы вышеприведенных секретных документов были найдены в Архиве Заграничной агентуры Департамента полиции Российской империи комиссаром Временного правительства С. В. Сватиковым, в 1917 г., когда он производил ревизию российских учреждений за границей.
Подлинность сего удостоверяю. С. Сватиков .

Доклад "Штурмана"
Женева
Милостивый государь, Павел Алексеевич.
Доношу, что
1. После берлинского совещания русских максималистов (агентов германского генерального штаба) во главе с Лениным и Парвусом все деловые, организационные работы и сношения с Россией, дабы не компрометировать большевиков, велись только из стокгольмской штаб-квартиры. Но позже, ввиду целого ряда разоблачений, появившихся в русских газетах о деятельности русских большевиков в Швеции, а также ввиду репрессивных мер, предпринятых шведской администрацией по отношению некоторых членов их партии, с согласия германского генерального штаба их штаб-квартира была переведена в Копенгаген и во главе ее стал один из содеятелей Парвуса, социал-демократ Радек. Парвус остался в Берлине для издания ряда брошюр и ведения пропаганды среди военнопленных, а Ленин отправился (по слухам) в Финляндию или находится в сношениях с своими единомышленниками в Финляндии и занят агитационной работой для провозглашения независимости Финляндии. Фюрстенберг-ганецкий остался в Стокгольме для руководства оставшимися там большевиками.
Последняя победа экстремистов в Петрограде есть следствие работы вышеуказанной группы, а также великолепно организованной связи ее с Россией. У центральной штаб-квартиры имеются свои курьеры для России, и у меня есть сведения, что были случаи, когда эта группа за очень хорошее вознаграждение пользовалась, да по всей вероятности и сейчас пользуется, некоторыми из шведских дипломатических курьеров. Отделения штаб-квартиры находятся в гельсингфорсе, Петрограде, Москве, Воронеже, Полтаве, Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону, Тифлисе, Армавире и Баку. Через Берлин здесь получены сведения о начале интенсивной агитационной работы и о движении на Кавказ.
Очень многие из членов вышеупомянутой организации продолжают в России и сейчас свою преступную против Родины работу и остаются на свободе, благодаря, с одной стороны, негласному покровительству некоторых членов петроградского "Совдепа" и, с другой стороны, благодаря затруднительности доказательства их преступной деятельности. Так, я не знаю, чем кончилось дело знаменитого присяжного поверенного Козловского, который в 1915--1916 годах три или четыре раза был в Стокгольме, где совещался с представителем германского генерального штаба Свендсоном. Далее, в начале 1916 г. побывал в Копенгагене, где встречался с Парвусом.
Коллонтай, Раковский, Луначарский, Зиновьев, Троцкий и Каменев - все они определенно состоят на службе у германского генерального штаба. Организ[ация] германского генерального штаба не ограничивает свою деятельность исключительно работой среди "русских" большевиков, но ее влияние в большой степени распространяется также и на "украинцев", казанских татар, кавказских татар и грузин. германия, преследуя, с одной стороны, пропаганду сепаратических идей среди мелких национальностей России, дабы затруднить организацию России на основах революции, и всячески мешая нормальной работе по реорганизации боеспособности армии Временному правительству, с другой стороны, пользуется вышеуказанными элементами в целях разведочного характера. Через свои организации, при деятельном содействии части "большевиков", наши враги имели и имеют очень важные сведения о передвижениях войск и прочие сообщения как в Персии и вообще на Кавказском фронте, так и на Румынском (Бессарабия) и в недавних грустных событиях на рижском фронте. Про Финляндию и говорить нечего - она в настоящий момент положительно наводнена германскими агентами. Два "украинских" эсдэка Александр Верховский и Лев Юркевич, ныне находящиеся в России, еще в бытность свою в Женеве числились за разведывательными организациями: первый - за германской, второй - за австрийской.
* * *
2. Политэмигрант Павел Лебедев, бывший офицер, проехавший в Россию через германию, получил в германии приказание встретиться в Стокгольме с неким Миллером (Мюллер), от которого он получил деньги и инструкции.
* * *
Приведенные выше сведения получены от Звонова (Цюрих, Зейденгассе, 23) - представителя "Русского вестника" в Швейцарии, 15 сего месяца.
6. Звездич - Бибиков
10 октября нов. ст. с. Г. Звездичу было предложено австрийским консулом в Женеве поехать в Цюрих для свидания с Милевым. Последний - редактор официозной болгарской газеты "Эхо де Булгари" - командирован своим правительством в Швейцарию во главе одной миссии для освещения в швейцарской прессе стремлений Болгарии, целей ее войны и изучить, насколько возможно вступить [в] переговоры с Россией о сепаратном мире, а также способствовать такой возможности. В состав этой миссии входит болгарский социалист Сакизов, коммерсант (болГ.) Прохор Давидов и профессор Вирков.
Сакизов, проживая в Женеве, в качестве социалиста снесся с женевскими русскими максималистами, прося у них поддержки в его выступлениях о мире. Секретарь комитета женевских политэмигрантов Плотник заявил ему, что как женевский, так и прочие комитеты в Швейцарии также работают в пользу мира, и послали [к] своему представителю в петроградском Совдепе.
Интернационалисты, стоящие за немедленный мир, готовы поддержать однородную работу, откуда бы они ни исходила, но они не в состоянии входить в сношения с дипломатическими представителями России, считая их представителями буржуазного правительства. Все же старания их иметь в Швейцарии комиссара пока не дали благоприятного результата.
Профессор Вирков, проживая в Берне, собирал сведения о настроении русской миссии, но до сих пор в официальные переговоры с ее представителями не входил. Зато он имел ряд встреч с М. М. Бибиковым, который находится в очень близких отношениях со всеми членами нашей миссии... Милев, как журналист, поместил в швейцарских газетах ряд статей [о] целях войны Болгарии. 12 октября с. г. он имел очень продолжительное свидание со Звездичем в Цюрихе. Из впечатлений, переданных Милевым другому болгарскому журналисту в Женеве, д-ру Корцареву, можно вывести заключение, что: 1. Звездич считает возможным предложение мира через бернскую русскую миссию. 2. Звездич считает настоящее положение России наиудобнейшим для мирных предложений. 3. Почва для мира достаточно подготовлена в России интернационалистами и другими сторонниками мира. 4. Экономическо-финансовое положение России плачевно.
Звездичем даны многосторонние сведения о политическом, экономическом, внутреннем положении России, и его сообщения были настолько полны, что даже удивили Коцарева. Последний выразил крайнее недоумение, как русский человек может так детально раскрывать тайны своей родины, хотя бы и своему коллеге, но из вражеского лагеря. Конечно, Коцареву неизвестна настоящая служба Звездича.
Прохор Давидов занят изучением вопроса о сближении с финансовыми и дипломатическими представителями в Австрии через бывшего секретаря болгарского посольства в Петрограде Г. Лолова, находящегося тоже в Швейцарии.
* * *
В Женеве проживает и имеет магазин колониальных товаров по Рю де Коммерц, 6 некий Сухоставский, приехавший сюда из Парижа в начале войны. В его магазине все продается значительно дешевле, чем у его конкурентов; в особенности он уступает дешевле свои товары русским жителям Женевы, благодаря чему среди последних приобрел огромный круг покупателей, среди которых значится и консул. На первый взгляд эти уступки русским, конечно, только похвальны, но при более близком изучении причин такого явления оказывается, что он работает по вполне обдуманному во вражеском генеральном штабе плану. Сухоставский очень неглупый, легко умеющий завязывать знакомства и, что называется, влезать в чужую душу, господин, прикидывающийся горячим патриотом. Это, кстати сказать, не помешало ему выхлопотать себе отсрочку для поездки в Россию для отбывания воинской повинности (отср. на 6 месяцев). Настоящая причина столь дешевой торговли - завязать и поддерживать огромное знакомство с русской колонией и благодаря этому иметь возможность быть в курсе русских дел.
Теперь окончательно установлено, что между Звездичем и Сухоставским, а также некоей Домбровской существуют определенные отношения. Австрийский консул в Женеве Монтлонг основал новую организацию, независимую от всех существующих, которой он руководит сам. Цель ее:
1. Собирать сведения обо всех общественных, государственных и финансовых деятелях союзных стран, проживающих в Швейцарии:
а) цель и причины их проживания в Швейцарии,
б) их финансовое положение и
в) связи с родиной и другие подробности.
Организация эта имеет две штаб-квартиры: одна в Женеве, для руководства работой во французской Швейцарии, и другая в Цюрихе для немецкой Швейцарии. Организация сбора сведений среди журналистов, а также среди русской колонии Женевы и Лозанны и [в] прочих городах французской Швейцарии доверена Звездичу, который и пригласил к себе в качестве помощника Сухоставского. Последний, помимо знакомств, заводимых в своем магазине, постоянно посещает всевозможные русские благотворительные вечера, рефераты, собрания и пр. и таким образом может получать нужные сведения. Недавно он завербовал для той же цели некую госпожу Домбровскую, которая намеревается переехать в ... . Через нее Сухоставский приобрел еще одного агента для работы в ... . Цель настоящей организации - выяснение [отношения] русских, проживающих в Швейцарии, ко Временному правительству и ко всему происходящему в России для сообщения в генеральный штаб, где ныне основательно изучается вопрос о возможности организации в России нового и более сильного движения в пользу сепаратного мира. По имеющимся у меня сведениям, на происходившем недавно в Берлине совещании представителей генеральных штабов центральной группы держав решено употребить все старания для достижения с Россией сепаратного мира.
* * *
Еще во время исполнения Бибиковым обязанностей поверенного в делах в нашей миссии он довольно часто ездил то в Монтрэ, то в Вевэ, где имел ряд встреч с бывшим почетным австрийским консулом в Давосе Шевалье фон Зестом, через которого он хлопотал о разрешении ликвидации имущества своей жены. С января 1917 г. Зест более консулом не состоит, а ему поручена финансовая разведка, и, по имеющимся сведениям, Бибиков оказывал ему услуги, освещая финансовое положение России. По сведениям из того же источника, Бибиков очень часто принимал у себя в период 1916--1917 гг. некоего ... , а также госпожу Бахерахт, приходившую с каким-то господином лет сорока, высокого роста, плотного, краснощекого, лицо бритое, глаза карие, светлый шатен, имени, к сожалению, установить не удалось. Эти встречи обставлялись очень таинственно: запирались двери, отдавалось приказание никого не принимать, Бибиков часто внезапно открывал двери, желая проверить, не подслушивает ли кто-нибудь. В частной жизни Бибиков расходами не стеснялся, ведя очень широкий образ жизни. У него видели бумажные германские и австрийские деньги.
В первый месяц после революции по Швейцарии циркулировали слухи, что русским эмигрантом-публицистом Н.А. Рубакиным через женевское французское консульство была отправлена в Россию докладная записка о антипатриотической деятельности Бибикова и будто у того же Рубакина имеются компрометирующие Бибикова документы. Англичане и французы предпринимали меры для выяснения этих слухов, но безрезультатно.
9 октября с. г. к одному из моих агентов явился французский офицер генерального штаба (в штатском) Г. ... , предъявив в удостоверение личности свидетельство, выданное ему женевским французским генеральным консульством, и объяснив моему агенту, что во французском генеральном штабе имеются доказательства того, что все, что может быть известно в нашей миссии как о русских, так и французских и английских делах, становится известным германским и австрийским военным агентам, предложил ему заняться выяснением этого дела, и в частности наблюдением за Бибиковым и выяснением его отношений к членам нашей миссии, с одной стороны, и его связь с представителями вражеских стран [- с другой]. Конечно, мой агент отказался, работая уже по этому делу для меня.
Бибиков и сейчас продолжает поддерживать дружеские отношения с бывшими своими сослуживцами - Ону, Лавров, Борисовский (с ним почему-то имеет встречи в Цюрихе в компании Леонтьева, заведующий пресс-бюро - о них позже), генерал голован и барон Кистер), а также продолжает вести очень широкую жизнь.
Он очень много и часто разъезжает по Швейцарии и, кажется, очень занят какими-то делами. В бытность свою поверенным в делах он чрезвычайно интересовался всем происходившим в управлении военного агента...
Далее я получил следующий рапорт:
... , один из советников Энвер-паши, сопровождавший его во время пребывания последнего в Германии и Австрии, уже с первых чисел октября находится в Швейцарии. Последнее время он проживал в отеле Метрополь, где имел с бывшим турецким министром почт Восканом эфенди Мартикяном ряд свиданий. В начале прошлой недели Джемиль-бей появился в Берне, где посетил германское, австрийское и турецкое посольства. Одна из главных миссий, доверенных ему - добытие сведений о возможности заключения сепаратного с Россией мира.
Агентурные сведения, полученные им в Женеве через тур[ецкие] орг[аны?], а также полученные им в Берне, убедили его в возможности начала мирных переговоров через нашу миссию в Берне или через лиц, близко к ней стоящих. Джемиль-бей пока из русских посетил Бибикова, с которым 14 и 15 сего октября имел продолжительные свидания. О результате переговоров и сущности предложений пока сведений не добыто. Джамиль-бей уехал в Турцию, и по возвращении его надеюсь получить более подробные сведения.
Эти сведения получены от второго секретаря женевского оттоманского консульства Ибрагима-бея.
* * *
9. главарь и руководитель женевской группы большевиков Павел Лебедев, москвич, бывший офицер, по партийной кличке "Валериан", уехал в Россию с третьей группой эмигрантов через германию.
Лебедев был одним из главных содеятелей Ленина, Луначарского и Зиновьева, которые большей частью проживали в Цюрихе, издавая большевистскую литературу. В списке имен, переданном германским генеральным консулом женевской германской организации контрразведки и пропаганды (Отто Кармин и Кауфман), лиц, готовых оказать содействие в деле сбора сведений о деятельности русских социалистических организаций, организации пропаганды среди военнопленных в германии и в сборе сведений о внутренней жизни России, еще до русской революции значилось имя Лебедева. германцы услугами Лебедева в Швейцарии не воспользовались, но зато после отъезда Лебедева и компании Лебедеву было передано через германское консульство письмо от его товарищей, пересланное из Стокгольма через Берлин в Женеву с особым курьером.
После получения этого письма Лебедев виделся с первым секретарем германского консульства гофманом, от которого получил большие деньги и список лиц, с которыми он должен был встретиться в Стокгольме и от них уже должен был получить инструкции о своей деятельности в России. После его отъезда его товарищи по партии (Плотник, Донцев и др.) получили от него ряд писем, полученных с особыми курьерами через Стокгольм и Берлин. Письма эти содержали в себе указания на деятельность оставшихся в Швейцарии товарищей. Лебедев в бытность еще в Женеве не раз выступал на митингах, собраниях "оборонцев". Из его деятельных помощников должно указать георгия Хараджева и грузина Михели.
* * *
10. Плотник, начиная с 20 сего месяца совершил ряд поездок в Лозанну, Берн и Цюрих, где совещался с представителями комитетов максималистов о созыве конференции русских максималистов в Швейцарии, для обсуждения:
а) положения демократических организаций в России и роли Временного правительства.
б) отношения русских максималистов в Швейцарии к политическому движению в России и реагирования на запретительные меры въезда максималистов в Россию (опросные листы и пр.).
в) организации "Бюро русской прессы" для освещения ряда вопросов (на немецком и французском языках), касающихся внутренней политики и социалистического движения в России.
Конференцию предполагается созвать в 10-х числах ноября, в Лозанне. Решено иметь по три представителя от каждой группы.
* * *
Следующий доклад будет мною послан немедленно по обработке обильно поступившего в мое распоряжение материала.

Статьи из газет

Ленин на службе у Кайзера
Вскоре после Февральской революции в Петрограде начали циркулировать слухи о том, что Ленин и большевистская партия пользуются финансовой поддержкой императорского германского правительства. Когда на одном из первых же заседаний Временного правительства П. Н. Милюков поднял этот вопрос, даже не настаивая особенно на обвинениях по адресу большевиков, то А. Ф. Керенский в исторической речи протестовал против подобной "клеветы" на "славную русскую революцию" и тут же в негодовании подал в отставку, которую, правда, он на другой же день взял обратно.
Но когда большевики начали пропаганду на фронте, убеждая солдат брататься с немцами, то Временное правительство сочло все же нужным произвести негласное расследование связей Ленина с немцами. Его результаты, собранные при помощи союзной разведки, позволили возбудить против Ленина дело о предательстве во время войны и отдать приказ об аресте главных виновников. Июльское восстание, организованное большевиками, имело своей главной целью помешать этим арестам и дать возможность Ленину спрятаться.
Когда восстание было подавлено, то А. Ф. Керенский вернулся в Петроград и отдал приказ об аресте Ленина, Зиновьева и других большевистских вождей. Арестовать, однако, удалось только двух "посредников": некую Суменсон и адвоката Козловского. Инициатором арестов был тогдашний министр юстиции Переверзев, но ему пришлось, по настоянию Керенского, подать в отставку.
Факт получения большевиками денег от немцев никогда не был доказан, а октябрьский переворот, конечно, положил конец всем расследованиям. Историкам русской революции также не удалось разобраться в этом деле. Большевики все отрицали, и Ленин даже заявил, что против него готовится новое "дело Дрейфуса". Однако советский историк Покровский в разговоре с С. П. Мельгуновым в 1917 г. в Москве признал, что большевики получали деньги, но от "товарищей" - немецких социал-демократов, и что, таким образом, ничего зазорного в этой операции усмотреть нельзя.
Другой большевик, Суханов, не скрывает своего удивления по поводу того, что Ленин предпочел бежать, вместо того чтобы потребовать гласного суда и опровергнуть "чудовищную клевету". Свидетельства Милюкова, Мельгунова, Керенского, Никитина (начальник контрразведки) и др. весьма расходятся, а английский историк проф. Карр в своей монументальной истории русской революции об этом деле даже не упоминает.
Только теперь это загадочное дело выяснено окончательно, и виновность большевиков в измене доказана. В секретных архивах германского Министерства иностранных дел, захваченных союзниками после поражения гитлера и находящихся в Лондоне, обнаружена шифрованная телеграмма тогдашнего министра фон Кюльмана, от 3 декабря 1917 г., адресованная дипломатическому советнику при императорской главной квартире грюнау, с просьбой доложить ее самому кайзеру.
В этой телеграмме фон Кюльман указывает на главную цель немецкой дипломатии: оторвать Россию от ее союзников. Во имя этой цели германия должна энергично поддерживать всех сепаратистов и большевиков. "Только получая от нас, - пишет министр, - постоянную денежную помощь разными каналами и в разных видах, большевики смогли создать свой главный орган "Правду" и развить энергичную пропаганду на фронте".
В заключение фон Кюльман, ссылаясь на то, что в этой области он действовал по прямым директивам императора, просил высочайшего одобрения. В ответной телеграмме грюнау передает это одобрение.
Документы эти напечатаны в английском журнале "International Affairs" (April 1956) и снабжены комментариями георгия Каткова.
Ек. Кускова. В дополнение...
В No 896 "Русской мысли" напечатана статья: "Ленин на службе у кайзера". Старшее поколение хорошо помнит, какой шум поднят был вокруг этого вопроса в самом начале Февральской революции. Покойный В. Л. Бурцев повел агитацию за арест верхушки большевистской партии: у него будто бы имелись фактические доказательства получения Лениным и Ко средств от германского штаба на форсирование русской революции и - это главное - на разложение русской армии.
Тогда приходилось лично встречаться с Бурцевым. Этот маньяк по вскрытию всяких дел шпионажа никакими подлинными документами не обладал. Откуда-то пошли слухи о роли какой-то г-жи Суменсон, г-жи Коллонтай и адвоката Козловского. Но откуда пошли эти слухи, тогда установить не удалось.
Теперь английский журнал "International Affairs" (апрель этого года) печатает документ: шифрованная телеграмма германского министра фон Кульмана о необходимости - в интересах германии - поддержки русской революции. Но в этой телеграмме не говорится, через кого именно они передавали деньги и на "Окопную правду", и на неистовую пропаганду на фронте. Откуда взялась эта Суменсон, как замешались туда Коллонтай и Козловский? Как известно, А. Ф. Керенский дал приказ об аресте и этой Суменсон, и Коллонтай, и - если память мне не изменяет - и Троцкого. Бурцев и другие лица требовали открытого суда над "предателями отечества, находящегося в войне, т. е. в смертельной опасности".
Разумеется, этот суд и имел бы место, если бы... если бы Временное правительство располагало бесспорными доказательствами. Идти на скандал обвинения "по слухам" невозможно, в те времена в особенности. Однако Временное правительство хорошо знало, что такие документы есть. Но не могло ими воспользоваться, не могло и публично сказать, почему оно не может их иметь. Пришлось арестованных выпустить: идти по будущей практике диктатурами бездоказательных осуждений оно не могло.
Все это дело (уже в деталях) раскрылось лишь в Праге, во времена эмиграции, и то для очень ограниченного числа людей. Тогда чехи очень убедительно просили всю эту историю не разглашать. Только в Праге мы узнали, почему Временное правительство нужных доказательств не получило. Да и узнали-то мы об этом лишь по неосторожности покойного президента Чехословацкой республики Томаса Масарика. Как это было?
Мы знали, что президент Масарик пишет свои обширные воспоминания и что много глав в них будет посвящено войне 1914--1918 гг. в России и большевизму. Ждали их с нетерпением. С чехами-легионерами мы были близки. И вот однажды один из легионеров, близкий к Министерству иностранных дел, говорит нам "по секрету":
- Случился инцидент, кажется, единственный в истории... Пришлось вырезать одну страницу из готовых уже воспоминаний президента...
- И он на это согласился?
- Да, согласился. Ни мы, ни он не хотим ссориться с Советами...
- А нельзя ли получить экземпляр с невырезанной страницей?
- Очень хотите его иметь? Постараюсь...
Этот экземпляр мы с моим покойным мужем получили. Вероятно, получили и другие остро интересующиеся русским вопросом.
Цитирую по сохранившемуся у меня экземпляру.
Во время войны чехи - Масарик и Бенеш - работали с американцами и англичанами - против немцев и австрийцев. Для этих своих союзников они организовали тайную контрразведку, во главе которой стоял чех Воска. В этой работе было занято около 80 человек, среди них не нашлось ни одного изменника.
"Из важных фактов этой работы, - пишет Масарик, - привожу раскрытие многих задуманных покушений на заводы и на купленных в Америке для союзнических войск лошадей на судах (отравление и т. д.). Наша же организация раскрыла, что Берлин вел переговоры с генералом Хуэртом о войне между Мексикой и Соединенными Штатами. Наша тайная служба узнала об организации немецкого заговора в Индии и открыла во Франции агентов, которые работали в интересах германии над заключением мира. Среди них был Боло-паша, арестованный во Франции 1 октября 1917 г. и расстрелянный 5 февраля 1918 года... Важно отметить, что в 1916 г. наша тайная служба завязала сношения с русской тайной полицией и таким образом мы узнали о многих немецких интригах в России.
Между прочим Воска в своих сообщениях обратил внимание на председателя Совета министров Штюрмера. Финансирование нашей тайной организации было принято на счет английской тайной полиции; на первые расходы дал сам Воска... В 1917 г., когда Америка вступила в войну, наша тайная деятельность изменилась от того, что само правительство стремилось усовершенствовать тайную разведку. Благодаря этому работать стало легче, а Воска по соглашению с французскими и английскими учреждениями выехал в Россию, чтобы устроить там информационное бюро, которое могло бы давать сведения Вашингтону. Воска получил от вашингтонского Министерства иностранных дел рекомендацию во все американские учреждения в России, и таким образом была дана американская помощь нашей пропаганде в России.
Не буду приводить подробностей того времени, а ограничусь одним интересным сообщением. Нам удалось установить, что какая-то г-жа Суменсон была на службе у немцев и содействовала передаче немецких фондов некоторым большевистским вождям. Эти фонды посылались через стокгольмское немецкое посольство в гапаранду, где и передавались упомянутой даме. Керенский, внимание которого обратили на Суменсон, велел арестовать немецкую агентку; однако она была потом освобождена; защищалась тем, что поддерживает большевиков на собственные средства.
Эта отговорка удалась ей лишь потому, что Воска прекратил дальнейшее расследование, когда оказалось, что в это дело запутан один американский гражданин, занимавший очень высокое положение. В наших интересах было не компрометировать американских граждан, так как это не единственный случай, когда среди американских граждан и в американских учреждениях в Европе встречались люди иностранного происхождения и вредного образа мыслей в политике". (Т. Г. Масарик. Воспоминания. Мировая революция, т. 2, с. 63--64).
Чехи нам разъяснили, что когда они напали на след Суменсон, они тотчас же известили А. Ф. Керенского, который немедленно отдал приказ об аресте Суменсон. Ему были обещаны сообщения и о путях, которыми получались средства, и о лицах, которым они передавались. Все это было уже в руках Воски. Вмешательство американского посла прекратило это дело, и А. Ф. Керенский остался с сообщением, но без доказательств.
* * *
В те времена люди, принимающие поддержку от иностранного правительства для работы против своего отечества, считались предателями; суд их приговаривал к смертной казни и общественное мнение не смело их защищать или как-либо оправдывать. Теперь времена изменились... Изменились и нравы. Открыто берется поддержка на работу против большевиков - под тем предлогом, что "коммунизм - явление интернациональное" и что в этом своем качестве оно оправдывает союз всех сил, направленных к его уничтожению. С другой стороны, коммунистические партии без всяких угрызений совести берут средства от Советов на борьбу "с мировым фашизмом", тоже интернациональным... Этим изменением нравов и упадком национальной морали, разумеется, широко пользуются и те, кто метит на ослабление самих государств, в которых укоренился коммунизм или фашизм. Явно - против коммунизма и фашизма. Скрыто - против самих государств и недопущения роста их мощи в той буквально звериной борьбе, которой отмечен XX век.
А между тем узко национальные интересы каждого государства далеко не отжили свой век и защита их - политически и морально - все еще остается обязанностью каждого гражданина, несмотря на рост интернациональных связей и отношений.
Женева

А.Ф. Керенский. Ленин на службе у кайзера
Письмо в редакцию
Прошу Вас в ближайшем номере "Русской мысли" напечатать следующее мое заявление, на том же месте, где была помещена статья "Ленин на службе у кайзера" (Русская мысль от 8 мая).
В этой статье сказано:
1) "Когда на одном из первых же заседаний Временного правительства П. Н. Милюков поднял этот вопрос (о финансовой поддержке Ленина и большевистской партии императорским германским правительством), даже и не настаивая особенно на обвинениях по адресу большевиков, то А. Ф. Керенский в исторической ("истерической" - в статье Г. Каткова, где он говорит не о "большевиках", а о "немецких агентах") речи протестовал против подобной "клеветы на славную русскую революцию" и тут же подал в отставку, которую он, правда, на другой же день взял обратно".
Взять отставку обратно мне было тогда тем легче, что я никакой отставки не подавал. В. Д. Набоков, писавший свои воспоминания по памяти, о чем он сам упоминает, просто перепутал даты. Я действительно подавал в отставку, но только после 21 апреля, о чем было оповещено в газетах, и совсем по другому поводу: здесь не место об этом писать.
Возможно вполне, что некая резкая стычка в начале марта между Милюковым и мной произошла: сам я вспомнить об этом случае сейчас не могу. Однако кем-то вставленная в изложение георгия Каткова вводная фраза - "даже не настаивая особенно на обвинениях по адресу большевиков" - совершенная выдумка. Милюков не мог тогда настаивать, даже "не особенно", на обвинениях против большевиков. Ибо первые - и в то же время решающие - данные о связи Ленина с "императорским германским правительством" Временное правительство получило только в середине апреля.
Сам П. Н. Милюков в своих недавно вышедших "Воспоминаниях" (с. 328) пишет: "...В закрытом ночном заседании правительства я сказал, что немецкие деньги были в числе факторов, содействовавших перевороту (подчеркнуто мною - А. К.). Это заявление П. Н. Милюкова должно было действительно вывести меня из себя, ибо я, не меньше Милюкова, одного из главных лидеров "Прогрессивного блока", знал, кто совершил переворот. Его совершили члены государственной думы при содействии вождей армии (см. Милюков "Воспоминания", с. 337).
Тому были две причины. Первая - "Мы знали, что старое правительство было свергнуто ввиду его неспособности довести войну до победного конца" (там же). Вторая - подозрение измены, притаившейся на самом верху государственной власти. Вспоминая свою знаменитую речь в государственной думе 1 ноября 1916 г., П. Н. Милюков пишет:
"Я говорил о слухах об измене, неудержимо распространяющихся в стране... причем в каждом случае я предоставлял слушателям решить - "глупость" или "измена"? Аудитория решительно поддерживала второе толкование - даже там, где сам я не был в нем вполне уверен (подчеркнуто мною - А. К.)... Но наиболее сильное, центральное место речи я замаскировал цитатой "Нейе Фрайе Прессе"... Там упомятуто было имя Императрицы в связи с именами окружавшей ее камарильи... За моей речью установилась репутация штурмового сигнала к революции. Я этого не хотел" ("Воспоминания", с. 277)...
Дело было не в личном хотении или нехотении оратора, а в том, что для "вождей армии", как я удостоверился из личных с ними разговоров, уверенность в измене "у самого трона" была второй причиной поддержки переворота, так же как и у членов государственной думы, его совершивших. А как далек был тогда П. Н. Милюков от мысли о роли денег германского правительства в работе Ленина в 1917 г., явствует из передовой "Речи" от 5 апреля под заглавием "Приезд Ленина".
2) Дальше в статье "Русской мысли" говорится:
"Но когда большевики начали пропаганду на фронте, убеждая солдат брататься с немцами, Временное правительство сочло все же (эти два слова вставлены в перевод текста Г. Каткова) нужным произвести негласное расследование связи Ленина с немцами". Временное правительство не "все же" было вынуждено начать поневоле расследование о ленинской группе. Оно приступило к этому как только - сейчас же после приезда 10 апреля французского министра снабжения Альбера Тома - получило от него точные данные, которые в некоторой части были подтверждены, в конце апреля, в Ставке ген. Алексеева прапорщиком Ермоленко. Ввиду особых условий работы, происходившей главным образом за границей, и необходимости считаться с государственными интересами наших союзников, о начатом расследовании были осведомлены не все члены правительства, включая и министра юстиции П. Н. Переверзева.
Вся работа была сосредоточена с начала мая месяца в руках М. И. Терещенко, министра иностранных дел. Только тогда, когда расследование подходило к развязке, т. е. к предъявлению обвинений и к арестам, приблизительно за две недели до начала июльских событий, часть добытых данных была сообщена министру юстиции. Тогда же министр иностранных дел познакомил начальника контрразведки полковника Никитина с французским офицером, который по поручению своего правительства помогал М. И. Терещенке.
В день занятия правительственным отрядом войск "Дачи Дурново", т. е. 19 июня, "в 11 часов утра я явился к министру М. И. Терещенко, который представил меня капитану французской миссии Лорену, - пишет на с. 94 в своей английской книге "Фатальные годы" полковник Никитин, - ему (Лорену) суждено было позднее оказать ценную услугу". А именно, капитан Пьер Лорен "4 июля (21 июня) пришел ко мне и вручил мне первые 14 телеграмм в Стокгольм и из Стокгольма между Козловским, Фюрстенбергом, Лениным, Колонтай и Суменсон; впоследствии он дал мне еще 15 следующих телеграмм" ("Фатальные годы", с. 119). Эти телеграммы, признает тут же полковник Никитин, "помогли провести ясное различие между главными и менее важными лицами, причастными к этому делу... Эта информация дала возможность нам быстрее двинуться вперед, и последующее расследование стало приносить ежечасно сенсационные результаты. Из этих телеграмм мы впервые узнали о существовании Суменсон..."
3) Дальше. В "Русской мысли" пишется: "Июльское восстание, организованное большевиками, имело своею главной целью помешать этим арестам и дать возможность Ленину спрятаться". У Г. Каткова нет этой категоричности: "Высказана была даже мысль, что неудачное восстание в начале июля большевиками было организовано в надежде предотвратить аресты". Но и в этой смягченной форме "мысль" полковника Никитина не соответствовала действительности. Ибо удар с тылу, в столице был нанесен для того, чтобы облегчить подготовленный к этому времени удар с фронта. Началось контрнаступление германских армий. Из книги же близкого друга Ленина В. Бонч-Бруевича "На боевых постах Февральской и Октябрьской революции" (с. 83) видно, что до вечера 4 июля Ленин не знал ничего о скором своем аресте.
4) "Когда восстание было подавлено, то А. Ф. Керенский вернулся в Петроград", - написано в "Русской мысли". Подчеркнутых мною слов у Г. Каткова нет. Они вставлены с некою целью, довольно ясной, но вставлены неудачно. Я не сам вернулся в Петербург потому, что восстание было подавлено. Я был вызван с Западного фронта, где по настоянию командования я должен был присутствовать при начале наступательных операций: был вызван, дабы преодолеть препятствие, мешавшее правительству издать приказ о производстве арестов. Этим препятствием была делегация от ЦИК и Совета крестьянских депутатов.
Хотя я "и отдал приказ об аресте Ленина, Зиновьева и других большевистских вождей, - пишется в "Русской мысли", - но арестовать удалось только двух посредников: некую Суменсон и адвоката Козловского". Неверно. Я дал приказ об аресте одиннадцати человек, имена которых имеются в официальном сообщении правительства, напечатанном в газетах 22 июля 1917 г. (см. Речь, No 170). Из одиннадцати семеро были арестованы. гельфанд-Парвус и Фюрстенберг-ганецкий находились за границей, и преждевременное опубликование части материала следствия остановило приезд Я. ганецкого в Петербург. Ленин же и Зиновьев, получив в 7 часов вечера 4 июля от предателя Н. С. Каринского через Бонч-Бруевича предупреждение, скрылись.
5) По "Русской мысли" и Г. Каткову, "инициатором арестов был тогдашний министр юстиции Переверзев, но ему пришлось по настоянию Керенского подать в отставку". Совершенно неверно. Как я уже выше указал, министру юстиции была передана часть документов, собранных правительством, когда пришло время готовиться к арестам по обвинению по No 51, 100 и 108 ст. ст. Уголовного уложения, т. е. в измене и организации вооруженного восстания. По причине, указанной в пункте 5-м, П. Н. Переверзев осуществить свою "инициативу" до 5 июля не мог. А 5 июля он выбыл из Временного правительства. В утренних газетах 6 июля было напечатано сообщение (Речь, No 156, 6 июля):
"Около недели тому назад П. Н. Переверзев заявил о своем выходе из Вр[еменного] правительства... ввиду происшедшего кризиса власти остался на своем посту, но 5 июля - в связи с сделанными Советом Р. и С. Д. указаниями - П. Н. Переверзеву было сообщено, что его заявление принято".
Никакого отношения какие бы то ни было "указания" Совета Р. и С. Д. к уходу П. Н. Переверзева не имели, что было разъяснено печати трижды - 6, 7 и 11 июля М. И. Терещенко и Н. В. Некрасовым. Вся суть была в преждевременном опубликовании некоторых документов в частном порядке, без разрешения главы правительства князя Львова и без согласия М. И. Терещенко и осведомления остальных министров. Этот личный акт принес огромный вред делу борьбы с Лениным и Ко в 1917 году - что сейчас должно быть очевидно всякому и особенно тому, кто продолжает утверждать, как и автор статьи в "Русской мысли", что "факт получения большевиками денег от немцев никогда не был доказан".
Если считать не доказанным этот факт, несмотря на установленные предварительным судебным следствием огромные деньги, шедшие от германского правительства через общепризнанного сотрудника и агента этого правительства гельфанда-Парвуса из берлинского "Дисконто-гезельшафт" в шведский "Ниа Банк" и [которые] оттуда сотрудниками Парвуса и Ленина переводились в Сибирский банк на имя Суменсон, которая никакой "коммерцией" не занималась, а передавала деньги ленинским агентам, главным образом, Козловскому, - то надо будет признать, что самые очевидные факты недоказуемы...
P. S. В "Русской мысли" от 17 мая с. г. помещена статья Е. Д. Кусковой "В дополнение..." к статье "Ленин на службе у кайзера". Все мной изложенное выше свидетельствует, что Е. Д. Кускова была введена - как и покойный Масарик, на которого она ссылается, - в совершенное заблуждение какими-то чехами во главе с неким Воском, о которых я - до статьи Е. Д. Кусковой - и понятия не имел.
А. Ф. К.

Г. Аронсон. Большевики и немецкие деньги
Приведенные в передовой "Нового русского слова" некоторые новые данные о получении Лениным во время первой мировой войны немецких денег вызвали естественный интерес к этому вопросу, в общем до сих пор остающемуся в мире загадок и слухов. Документы, сообщенные в деловом исследовании проф. Г. Каткова в No 2 лондонского журнала "Интернешинал Эфферс", построенном на материалах немецких архивов, произвели сильное впечатление, так как подтвердили довольно широко распространенное подозрение, что большевики, ведя свою пропаганду против продолжения войны на Восточном фронте и подрывая существование демократической Февральской революции, выполняли полученную ими от немцев инструкцию. Почему они приняли к исполнению эту инструкцию? Потому что за это получили от немцев огромные деньги.
Для того, чтобы подчеркнуть значение новых данных, опубликованных в лондонском журнале, я приведу частично текст письма немецкого министра иностранных дел германии барона фон Кюльмана кайзеру от 3 декабря 1917 г., где сказано:
"С того момента, как большевики стали получать от нас деньги под разными этикетами через различные каналы, они могли широко поставить свою главную газету ,,Правду", проводить энергично свою пропаганду и заметно увеличить базы своей партии. Теперь большевики пришли к власти. Нельзя предвидеть, сколько времени они останутся у власти. Им нужен мир и порядок для того, чтобы укрепить свои позиции. И мы должны использовать в своих интересах остающееся в нашем распоряжени время... Заключение сепаратного мира будет существенным успехом, который приведет к разрыву России с союзниками. В тот момент, когда Россия будет покинута союзниками, она будет вынуждена искать нашей помощи..."
В связи с этим новым документом, подтверждающим слухи о получении большевиками немецких денег, интересно привести хотя бы вкратце материалы, которые до сих пор давали им основание. Они собраны и систематизированы в небольшой работе С. П. Мельгунова "Золотой немецкий ключ большевиков", вышедшей в Париже в 1940 г. и не получившей достаточного распространения главным образом вследствие совпадения во времени ее выхода с разразившейся второй мировой войной. На основании этих материалов и некоторых других данных загадка немецких денег рисуется в следующем виде.
Для многих участников событий первой мировой войны и Февральской революции представляется бесспорным, что и немецкие шпионы, и немецкие деньги играли или пытались играть весьма существенную роль в этих событиях. Самый факт вмешательства в ход дел на русском фронте находит себе подтверждение в том обволакивании немцами довольно многих представителей русской эмиграции в Женеве, в Стокгольме, в Копенгагене, о котором было широко известно. Эти международные центры тех лет кишели немецкими шпионами. Там циркулировали слухи о немецких деньгах, предлагающихся готовым соответствовать немецким видам. Отсюда же потом, когда разразилась Февральская революция, пошли "пломбированные вагоны", происхождение которых также до сих пор не вполне выяснено, но которые тесно связаны с денежным немецким клубком. Так обстояло дело за границей.
Но и внутри России были политические деятели, которые придавали большое значение проникновению немецких денег в русские дела. ген. Алексеев, бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего, человек весьма осведомленный в этом вопросе, в своей телеграмме начальникам фронтов 27 февраля 1917 г. допускал, что "быть может" немцы приняли "довольно деятельное участие в подготовке мятежа", т. е. Февральской революции. Тот же ген. Алексеев в августе 1917 Г., выступая на "параде генералов" (как тогда говорили: Алексеев, Корнилов, Каледин...) на Московском государственном совещании, с большой твердостью говорил о людях, "выполняющих веления немецкого генерального штаба", у которых немецкие деньги "мелодично звенели" в карманах. В порядке личных воспоминаний хочу добавить, что мне привелось в ночь ликвидации Корниловского мятежа, спустя две недели после Московского совещания, вновь слышать ген. Алексеева, который со скорбью говорил о том, как мы все недооцениваем роли "секретных фондов германии и Австрии" в деле разложения армии и на предмет отторжения Украины.
Но в какой мере все это относится к Ленину и большевикам? И прав ли А. Ф. Керенский, который уже в эмиграции утверждал: "Если бы у Ленина не было опоры во всей материальной и технической мощи немецкого аппарата пропаганды и немецкого шпионажа, ему никогда не удалось бы разрушение России".
Вспомним вкратце, как вспыхнуло в июльские дни 1917 г., после этой неудавшейся генеральной репетиции октября, обвинение в получении большевиками немецких денег. И как оно провалилось, тогда почти не оставив за собою следа. Министр юстиции Временного правительства Н. П. Переверзев на основании показаний прапорщика Еремина, бывшего шлиссельбуржца Панкратова, затем Алексинского, выдвинул это обвинение против большевиков. Нити от Ленина тянулись в Стокгольм и Копенгаген, иногда прямо, иногда косвенно - к Парвусу, ганецкому, Козловскому, Штейнбергу, Шпербергу, Суменсон. В деле были обнаружены телеграммы подозрительного содержания. У Суменсон при аресте на счету в Сибирском банке оказался 1 миллион. Переверзеву приписывалось заявление, что Ленин сносится с Парвусом, который якобы является главным посредником между немецкой казной и большевиками, и что эти сведения ему передал агент Временного правительства, якобы входящий в состав большевистского центра (имя этого агента не было названо).
Все это было неопределенно, сумбурно, не вполне правдоподобно. Во всяком случае, несмотря на аресты многих большевиков и привлечение многих к ответственности не только за июльские дни, но и за причастность к немецким деньгам, общественное мнение склонялось к мысли, что слухи о получении Лениным немецких денег - клевета с целью морально опорочить большевиков. Показательно для настроений того времени, что ряд политических деятелей, которых никак нельзя заподозрить в желании во что бы то ни стало обелить большевиков, сочли нужным выступить против этого обвинения. Даже тот факт, что Ленин и Зиновьев скрылись от суда и, невзирая на уговоры Каменева и др., категорически решили отсиживаться в Финляндии, не вызывал подозрений, что за этим кроется что-то нечистое. Такие противники Ленина, как И. Церетели, Ф. Дан, М. Либер и др., отвергали возможность получения большевиками немецких денег. В. Г. Короленко выразил общее настроение в такой форме: большевики принесли много вреда, но в подкуп и шпионство большевистских вождей я не верю.
С. Мельгунов рассказывает, что вскоре после июльских дней в редакцию его журнала "голос минувшего" в Москве зашел приехавший из Парижа историк Покровский, большевик и будущий наркомпрос, и на вопрос: получил ли Ленин деньги у немцев, ответил:
- Конечно. Деньги даны немецкими социал-демократами...
В сущности, вопрос воспринимался всеми в этой интерпретации: немецкие социал-демократы в порядке интернациональной социалистической солидарности оказали помощь русским большевикам. Само собой разумеется, что ни о каких крупных суммах в таком случае не может быть и речи.
Между тем совершенно очевидно для всякого наблюдавшего размах большевистской деятельности с приезда Ленина 4 апреля до октябрьского переворота, что большевики должны были располагать очень крупными деньгами. Издание огромного числа газет во многих городах, даже помимо столиц, издание ряда прифронтовых "Окопных правд", брошюр, листовок, содержание сотен разъездных агитаторов и пропагандистов на просторе всей страны требовало притока огромных средств, очень крупных капиталов. Никаких доходных предприятий у большевиков не было, - можно сказать, наоборот, выпуск газет и книжек был всегда убыточен. Сборы среди членов партии, среди сочувствующих рабочих были ничтожны, можно сказать, смехотворно малы. Наконец, большевики уже до июля начали вооружать своих ландскнехтов - и на оружие тоже требовались деньги. где же они их взяли?
Интересно, что после того, как впервые появилось обвинение в получении немецких денег и большевики в ответ горделиво только отмахивались от досадной клеветы, - им и в голову не приходила мысль, что, пожалуй, следовало бы партийным инстанциям отчитаться в своих приходах-расходах. Нет, большевики никогда не представляли отчета, который мог бы опровергнуть естественное предположение, что они питаются из денежного источника, во много раз превышающего возможности помощи со стороны других социалистических партий. К сожалению, до октября 1917 г. ни у кого из деятелей демократической революции не было охоты прикасаться к этому темному делу, лезть со здоровой головой в осиное гнездо. А потом - уже было поздно.
Как известно, в эмиграции появились кое-какие материалы, среди них --опубликованные документы в 1918 Г. в Америке, содержавшие разные сведения о переводах денег банками в адрес Ленина и Троцкого. Этим документам одно время поверил П. Н. Милюков - тем не менее они оказались фальшивкой. Совсем другое значение имело в этом вопросе выступление известного немецкого социал-демократа Эдуарда Бернштейна, - человека, о котором никак нельзя сказать, что он бросает слова на ветер. Наоборот, заявление Бернштейна является в высокой степени авторитетным свидетельством. Что показал Эд. Бернштейн? 14 января 1921 г. в берлинском "Форвертс" он опубликовал статью, в которой черным по белому заявил следующее:
"Ленин и его товарищи действительно получили от императорской Германии огромные суммы. Я узнал об этом уже в конце декабря 1917 года. Не узнал я лишь, как велика была сумма и кто был или кто были посредниками. Теперь из источников, заслуживающих безусловного доверия, я узнал, что речь шла о невероятных суммах, наверное 50 миллионов марок золотом, так что для Ленина и его товарищей не могло остаться места сомнениям, откуда притекали эти суммы".
К сожалению, Эд. Бернштейн больше не выступил по этому вопросу в печати, между тем как он мог многое знать, так как на заре германской революции в 1918--1919 гг. работал в Министерстве иностранных дел и имел доступ к архивам. Он также отказывался добавить какие-нибудь подробности в частных беседах, какие, знаю, он имел с Ю. Мартовым, Д. Далиным, Р. Абрамовичем. А. Ф. Керенскому, который посетил его в Берлине, он тоже не хотел ничего более сказать о "нечистоплотной политической авантюре" Ленина, как он тогда выразился. Возможно, что немецкая дипломатия начала 1920-х годов, заинтересованная в успехе ориентации на Восток, оказывала давление на социал-демократов, входивших тогда в правительство, и помешала дальнейшему разоблачению вопроса о немецких деньгах.
В свете новых данных, опубликованных в Лондоне, и исследовательской работы, которая там идет, возможно, будет раскрыта загадка немецких денег. Было бы большой неосмотрительностью думать, что, когда Ленин выехал на революцию в Россию, он привез с собой только план захвата власти, одну только идеологическую программу сокрушения молодой неустоявшейся русской демократии и использования революции для большевистских целей, которые он провозгласил немедленно по приезде в Петроград 4 апреля, - провозгласил против всех, и против своих собственных товарищей-большевиков. Нет, вполне вероятно, что он привез с собою уверенность, что со стороны воюющей германии ему будет оказана крупная, неоценимая, всемерная финансовая поддержка. И этим, может быть, объясняется тот исключительный натиск, который развил Ленин и который поразил своей неожиданностью современников.
* * *
После того, как была написана эта статья, появилось письмо А. Ф. Керенского в парижской "Русской мысли" (от 14 июня 1956 г.), которое вносит несколько моментов, имеющих фактический характер, в историю о немецких деньгах большевиков. Керенский уверяет, что "первые и решающие данные" о связи Ленина с немцами "Временное правительство получило в середине апреля", т. е. задолго до июльских дней. В другом месте А. Ф. Керенский уточняет эту дату, когда связывает ее с приездом 10 апреля в Петроград французского министра Альберта Тома, от которого и были получены "точные данные". Интересно отметить, что, по словам Керенского, работа по расследованию порочащих большевиков слухов была сосредоточена в руках М. И. Терещенко, тогда министра иностранных дел, и что из одиннадцати лиц, об аресте которых был отдан приказ, семь было арестовано и что Ленин и Зиновьев скрылись от ареста, ибо были предупреждены Н. С. Каринским, скончавшимся в Нью-Йорке несколько лет тому назад, а тогда занимавшим видный пост в министерстве юстиции. Причина, по которой Временному правительству не удалось довести дело до конца, заключалась "в преждевременном опубликовании некоторых документов в частном порядке", что, по-видимому, спугнуло некоторых лиц, которые являлись важными свидетелями по этому делу, и вызвало отставку министра юстиции П. Н. Переверзева. Сообщение А. Ф. Керенского, несомненно, является вкладом в историю перипетий тогдашнего дела о получении большевиками немецких денег. К сожалению, несколько расхолаживает его ссылка на книгу полк. Б. Никитина "Роковые годы" (вышла по-русски в Париже, в 1937 г.), в которой немало вздора сообщается о делах и людях того времени, поскольку они попадали под лупу контрразведки.

Ленин и немцы
Мюнхенская радиостанция "голоса Америки" передала следующее сообщение:
8 августа 1917 г. открылся в Петрограде Шестой съезд большевистской партии.
Временное правительство, впервые после июльского восстания большевиков, решается заговорить о том, что это восстание было организовано при прямом участии немецких агентов и провокаторов.
Впервые Ленину брошено обвинение в связи с германским генеральным штабом.
Сегодня это - документально установленный факт.
Еще в апреле текущего года орган Королевского Британского института иностранных дел - "International Affairs" - опубликовал тексты попавших после войны в руки англичан тайных документов германского Министерства иностранных дел. Среди этих документов - секретное донесение германского министра иностранных дел фон Кюльмана императору Вильгельму II. В донесении говорится: "Только когда мы по разным каналам и под разными предлогами обеспечили большевикам постоянный приток фондов, они сумели проводить энергичную пропаганду в своем главном органе "Правде" и значительно расширить прежде весьма слабый базис своей партии".
Но еще 30 января г. ветеран германской социал-демократии Эдуард Бернштейн, работавший после первой мировой войны над архивами германского Министерства иностранных дел, пишет на страницах газеты "Форвертс": "Ленин и его товарищи действительно получили от императорской германии огромные суммы - что-то свыше 50 миллионов золотых марок"...
Временное правительство отдает после июльского восстания приказ об аресте Ленина и ряда других руководящих большевиков. Ленин и Зиновьев скрываются, однако, в Финляндию. 5 августа арестован и заключен в тюрьму Троцкий - за публичное выражение солидарности с Лениным. На короткое время попадают в тюрьму Каменев, Луначарский, Коллонтай. Большевистское руководство уходит в подполье.
Шестой съезд - тайный. Он собирается сначала на Выборгской стороне и переносится затем к Нарвским воротам. Далеко не все участники съезда считают правильным, что Ленин скрывается от суда. Володарский и Лашевич открыто говорят, что Ленин должен предстать перед судом и превратить его в суд над правительством. Подобные настроения у многих большевиков передает в своих воспоминаниях Суханов:
"Ленин был обвинен в позорном преступлении. Его обвиняли в том, что он пользовался деньгами немецкого генерального штаба... Но Ленин предпочел уйти в подполье, обремененный таким ужасным обвинением. Это было совершенно беспримерно и непонятно.
Связь с скрывающимся в Сестрорецке Лениным поддерживает Сталин. Ему же поручается сделать на съезде отчетный доклад ЦК. Касаясь вопроса о политическом курсе страны, он заявляет:
,,Апрельский лозунг: "Вся власть советам!" не может быть уже оправдан. Надо ясно дать себе отчет, что не вопрос о форме организации явится решающим. На самом деле решающим является вопрос, созрел ли рабочий класс для диктатуры. А все остальное приложится, будет создано творчеством революции".
Очень многие большевики думают, что рабочий класс для диктатуры еще не созрел.
Выступает Бухарин:
"Первый фазис революции, это - с участием крестьянства, стремящегося получить землю. Это - крестьянская революция. Второй фазис - это после отпадения насыщенного крестьянства, это - фазис пролетарской революции, когда российский пролетариат поддержат только пролетарские элементы и пролетариат Западной Европы".
Участники съезда, один за другим, ставят вопрос: "Неужели, товарищи, наша страна за два месяца сделала такой прыжок, что она уже подготовлена к социализму?" Сталин оглашает соответствующий пункт проекта резолюции:
"Задачей революционных классов явится тогда напряжение всех сил для взятия государственной власти в свои руки и для направления ее, в союзе с революционным пролетариатом передовых стран, к миру и к социалистическому переустройству общества".
Преображенский, отражая мысли Троцкого, вносит в текст резолюции поправку: "Предлагаю иную редакцию конца резолюции: "...для направления ее к миру и при наличии пролетарской революции на Западе - к социализму"".
Несмотря на колебания и возражения некоторых членов партийного руководства, Ленин заставляет съезд взять курс на вооруженное восстание, - тридцадь девять лет тому назад.

ПЕРЕПИСКА
1. Михаил Первухин - В.Л. Бурцеву
Секретное
Рим, 2 февраля 1921 года.
глубокоуважаемый Владимир Львович!
По-видимому, Вы стоите на пороге к тому, чтобы раскрыть вторую азефщину, только она будет носить имя "черновщины". Дело это - очень серьезное. На нем можно себе и шею свернуть... При этих условиях Вам может оказаться полезным даже самое малейшее указание, даже обрывочек ниточки от запутанного клубка. И, значит, нельзя пренебрегать решительно ничем, что может помочь выяснить истину.
Вот я и считаю долгом сообщить Вам то, что знаю.
Ни документов, ни более или менее определенных показаний у меня нету. Есть только намеки. Так и смотрите на то, что я сообщаю.
В 1916 г. в Риме около меня упорно кружились агенты итальянской политической полиции, стараясь незаметно выпытать сведения о наиболее видных представителях политической эмиграции. Игра была грубая, я держался настороже, и господам этим попользоваться от меня не пришлось. Но еще тогда меня поразило, что явно подосланные полициею люди все эти разговоры сводили к двум лицам: некоему Равенгофу, которого русская колония считала за "охранника" и который уже при Керенском был арестован в Париже по подозрению в шпионстве в пользу германии, и о Викторе Чернове.
Из обмолвок итальянцев-журналистов, если не состоящих в полиции, то все же якшающихся с нею - это здесь вещь обыкновенная, я убедился, что еще с весны 1915 г. у итальянцев было убеждение, что Чернов является агентом германии. За ним была установлена самая бдительная слежка, и именно не как за русским революционером, а как за германским агентом. Когда Чернов с Ривьеры переехал в Швейцарию, где и занялся пораженческою пропагандой, то и там за ним следили итальянские агенты, чтобы "осветить" лиц, входивших с ним в контакт и потом пробиравшихся в Италию. Достаточно было считаться знакомым Чернова, чтобы попасть под подозрение в качестве немецкого шпиона. Из-за родства с Черновым под это тяжкое подозрение попал честнейший человек, молодой медик Александр Филипченко, живший в Риме; и полиция следила за каждым его шагом . Любопытно, что в итальянской журналистской, или, точнее сказать, хроникерской среде, по своей профессии механически осужденной якшаться с полицией, и сейчас циркулирует легенда, будто итальянское правительство наложило секвестр на дом и мебель Чернова, как германского шпиона, на Ривьере. говорю "легенда", ибо, насколько знаю, своего дома у Чернова здесь не было, жил она на частной квартире.
Не мне судить, насколько обоснованными являются эти итальянские подозрения. Но они существовали, и даже больше - речь идет не о "подозрениях", а об "уверенности".
Я Вам писал уже для "Общего дела" об обвинениях, выставленных итальянским журналистом Армандо Занэтти (Armando Zannetti, "Giornale d'Italia") против Чернова. Занэтти несомненно очень осведомленный человек: он работал в Петрограде в теснейшем контакте с итальянским посольством и имел в своем распоряжении агентурный материал. говорить много, откровенничать, он отказывается. Но в своей среде отзывается о Чернове как о "товарище Ленина по предательству". По-видимому, речь идет о деятельности Чернова в качестве германского агента.
Знаю, что все это - очень неопределенно и очень похоже на сплетню. Но и в основе каждой сплетни обыкновенно есть зерно истины. А тут налицо не только "зернышко", но и целая глыба: пораженческая деятельность Чернова.
* * *
У Вас в архиве, вероятно, есть изданная за границею, кажется, в Женеве, брошюра Рутенберга "Как был убит поп гапон". Тряхните стариною - пересмотрите эту брошюру. Там Вы найдете нечто ошеломляющее. Диалог между гапоном и Рутенбергом - в изложении Рутенберга. Рутенберг упрекает гапона:
- Ты берешь деньги от Департамента полиции!
Гапон отвечает:
- А вы, социалисты-революционеры, - вы брали в дни войны деньги от врага России! Вы получали субсидии от японского посланника, поселившегося в Стокгольме!
Рутенберг оставляет это тяжкое обвинение в предательстве без малейшего возражения. Вспомните, что в это время Виктор Чернов уже играл выдающуюся роль в партии эсеров. Если японские деньги в самом деле играли какую-либо роль в революционных попытках того периода, то Чернов был причастен. Я говорю "если" только в силу того, что у меня нет никаких доказательств, но лично я непоколебимо убежден, что это было. Предательство совершалось и тогда.
* * *
Кончик ниточки, обрывочек:
В 1904--1905 году одним из близких к Чернову лиц был некий Всеволод Шебедев, родом из Симферополя, студент Одесского университета, член партии эсеров. Позже Шебедев под именем "георга Христиана" жил в Италии. Я имел неосторожность держать его у себя в качестве личного секретаря. Скоро убедился, что это форменный прохвост: пьянчуга, хулиган и крепко на руку не чист. Но у меня никогда не было никаких подозрений политического характера против Христиана Шебедева.
Однако теперь Христиан Шебедев, неожиданно объявивший себя "украинцем", является тайным агентом или попросту шпионом на польской службе.
Я и сейчас думаю, что раньше он шпионом не был: просто был мелким негодяем, замешавшимся в революцию. Однако уже и тогда он был шпионом "в потенции", человеком, готовым за грош хоть родную мать зарезать. И этот человек целыми годами был близок к Чернову, пользовался его покровительством.
* * *
Вы заговорили о Циммервальде. Рано или поздно Вам придется попристальнее рассмотреть это дело. Тогда обратите внимание на ту темную роль, которую в Циммервальде и в Кинтале сыграли итальянцы. Все они сейчас ярые сторонники Ленина. Денежная связь их с Лениным - секрет полишинеля.
* * *
Кончики, кончики, кончики...
Какую роль сейчас играет Генрих Платтен, провезший Ленина в Россию? Какую роль играют гримм и греулих?
Помните ли Вы следующий эпизод:
Накануне вступления Италии в войну (весна 1915 г.) сюда явилась специальная делегация швейцарских социалистов, с греулихом или гриммом или с ними обоими во главе. Память мне изменяет: кажется, главную роль играл греулих.
Эти господа явились к итальянским "товарищам" с предложением весьма солидных сумм, "хотя бы и миллионов", для организации в Италии пацифистской пропаганды. Итальянцы смутились, потом оправились и будто бы "резко" отказались даже рассуждать на эту тему. Но все же спросили:
- А откуда же деньги? Кто вам их дал?
Швейцарцы ответили:
- Один американский пацифист-миллиардер!
Когда несколько месяцев спустя эта история разгласилась, указанный швейцарцами миллиардер, "дядя из Америки", заявил категорически:
- Никогда не собирался даже давать деньги швейцарцам на пропаганду в Италии!
Словом, речь шла опять-таки о германском золоте. Швейцарцы играли роль германских агентов.
Как Вы, вероятно, помните, все это дело было тогда же общими усилиями замято. Виновные в нем остались не наказанными. Социалисты не допустили до расследования вопроса: откуда шли деньги, на каком основании греулих (или гримм) впутались в явно нечистое дело.
Зачем я вспоминаю об этом? А вот зачем: эти господа были личными друзьями генриха Платтена--Ленина--Чернова.
* * *
Вы в моих советах, разумеется, не нуждаетесь. Но я скажу, что я сделал бы на Вашем месте.
Я спросил бы гофмана и Людендорфа: кому еще, кроме Ленина и Ко, давались германские деньги для организации революции в России через пресловутого Парвуса?
Не сердитесь, что я отрываю Вас от работы. Может быть, те кончики, о которых я говорю, помогут Вам "вытащить репку". Только эта проклятая репка сидит очень уж крепко в земле...
Михаил Первухин

2. Михаил Первухин - В.Л. Бурцеву
Экстренно.
Только что бежал от большевиков и добрался до Риги молодой генерал царского режима Виктор Николаевич Энгель, который, попав в руки большевиков, был вынужден служить у них, правда, не в строевой службе. Он - авторитетнейший военный техник и великолепно осведомлен об истинном положении дел как в "Красной армии", так и вообще в России.
К сожалению, я адреса его не знаю, знаю только, что он в Риге.
Думаю, что следовало бы немедленно поручить нашему рижскому корреспонденту отыскать Энгеля и интервьюировать. При обращении к нему можно сослаться на меня: мы - старые знакомые. Энгель - человек честный и смертельный враг большевиков. Если он и служил им, то лишь в силу того, что в их руках была его семья в виде заложников.
Рим, 19 сентября
М. Первухин

3. В. Л. Бурцев - Михаилу Первухину

Прежде всего большое, большое Вам спасибо за все Ваши корреспонденции. Большое и хорошее Вы дело делаете.
Очень мне хочется с Вами серьезно поговорить и даже побывать у Вас - надеюсь, что смогу побывать в Риме.
Я чувствую себя перед Вами без вины виноватым, но все-таки виноват. Вы понимаете, в чем дело.
Все последние месяцы моей заботой было главное: сохранить "Общее дело". Этой задаче я жертвовал всем остальным. Предо мной была дилемма: или закрыть "Общее дело", или маяться самому и вместе с собой заставить маяться своих сотрудников. Я выбрал второе. И вот маюсь сам и заставляю всех вас маяться с собой. Я решил маяться даже в том случае, если бы у меня не было никакого впереди просвета - и стал бы маяться только для того, чтобы "Общее Дело" издавалось неделею больше.
Дело в том, что у нас дохода по изданию около 60 тысяч. Минимальные расходы в 90 тысяч. Недостающие 30 тысяч я должен ежемесячно где-то находить. Часто это мне не удается, и здесь происходит целый ряд трагедий, за которые отвечаете и Вы.
Вот почему я бесконечно виновен и лично перед Вами.
Но, во-первых, я на этих днях надеюсь кое-что выслать Вам и затем буду постоянно выплачивать. А кроме того, я почти убежден, что в конце августа месяца мы заживем иной жизнью и тогда перестанем маяться и поставим прочно издание "Общего дела".
Быть может, Вы скажете, что Вам непонятно, чтобы такой орган как "Общее дело" нуждался и бывал целые месяцы накануне закрытия. Незадолго до съезда и во время самого съезда четыре раза было так, что я думал, что "Общее дело" неизбежно должно прекратиться. Но, как видите, теперь июль месяц, мы существуем и, хотя нам по-прежнему тяжело, но закрываться и не думаем. Вы как непарижанин будете твердить, что это трудно понять и т. д. Друг Горацио! На свете много вещей, которые не снились и философам!
Я не возьмусь Вам объяснить, почему это могло быть.
Но объясните мне, как в России могли быть такими идиотами, чтобы дать возможность Ленину развить его большевизм. Объясните мне, как можно быть такими идиотами, чтобы дать возможность Керенскому быть и президентом-министром и главнокомандующим и т. д. А разве вся нынешняя история с Милюковым не идиотизм.
А на Западе. Разве Ллойд-Джордж не идиот. А Вильсон не идиот. А у Вас в Италии разве идиот не сидит на идиоте и идиот идиота идиотом не погоняет.
Мы живем в идиотскую эпоху, когда и Ленин и Троцкий могут быть общественными деятелями (и какими!), а самые выдающиеся политические деятели, сознавая, что Ленин и Троцкий - предатели, во все горло кричат им "ура" и бегут за их колесницей!

4. Михаил Первухин - В. Л. Бурцеву

Рим, 28 июня 1921 г.
Дорогой мой Владимир Львович.
Сердечнейшим образом благодарю за письмо, Ваше и Туношенского, а еще больше - за весть о том, что "она все-таки вертится" - что "Общее дело" не умолкло. Если бы у меня были средства - я все отдал бы на "Общее дело". Оно сейчас нужно больше, чем когда-либо. Я решительно не понимаю одного: ну, пусть эмиграция, сама голодающая и разлагающаяся, не идет нам на помощь. Но почему французы не помогут?
Выслушайте меня спокойно. Вникните в то, что я говорю. Знаю, дело страшно щекотливое. На нем можно поскользнуться и свернуть свою шею. Но меня лично этот риск не испугал бы.
Говорю с Вами, как говорю с самим собой в часы бессоницы.
У меня живет сбежавший недавно от большевиков военный "спец" бывший генерал царских времен, из академии генерального штаба.
Вот дословно то, что он говорит:
- В России и притом решительно во всех слоях, начиная с интеллигенции и кончая крестьянством, зреет лютая, звериная ненависть к Франции и к французам. В этом, и только в этом отношении, все сплошь население солидарно с большевиками. Единственный пункт соглашения. Семена ненависти посеяны, конечно, большевиками. Но они нашли для себя исключительно благоприятную почву. У нас ненавидят и англичан, хотя теперь большевики ведут англофильскую пропаганду, но ненависть к англичанам - ничто в сравнении с ненавистью к французам. Мотив понятен: англичане всегда были нашими врагами и лишь случайно и ненадолго оказались нашими союзниками, но не друзьями - в дни войны. А французы были нашими союзниками на протяжении десятилетий. Как могли они оставить нас во власти большевиков? Как могут они и сейчас допускать эту власть?
И дальше:
--Обмолвка Пуанкаре о том, что "Врагелю помогали только ради Польши" широко использована большевиками. В "Красной армии" нет самого захудалого солдатишки, которого агитаторы не настрочили бы соответствующим образом.
И дальше:
--Во всей России идет колоссальная и делающая поразительные успехи пропаганда в пользу не сближения, а наступательного союза с германией. Эту пропаганду ведут, разумеется, большевики в своих рассчетах, но она находит живейший отклик решительно во всех слоях населения. Выработалась уже формула:
--В союзе с германиею стереть с лица земли Польшу, а потом расплатиться за измену с французами.
"Расплатиться за измену"... Разве это не страшно?! Ведь этой идеи не вытравишь и в десять лет, и в сто лет. грядущие поколения будут всасывать ее с молоком из материнских грудей.
Другая формула:
У нас нету друзей, кроме американцев и немцев. Но американцы далеко, а немцы - под боком. Наше спасение - в союзе с немцами.
Это все - невежество, симплицизм, непонимание существующих условий - но что же со всем этим поделаешь? Это - факт!
Я имею десятки показаний беженцев. Все сходятся в одном: культивируется ненависть к "изменившей нам и предавшей нас Франции". готовится союз с германиею. Не союз президентов или императоров, а союз народов.
Получаю письма от рассеянных по миру офицеров и солдат. Поймите простых солдат. Осведомляются:
- Правду ли говорят, будто германия тайком подготовляется уже к новой войне, и нельзя ли пристроиться к немцам?
Где же глаза у Пуанкаре и прочих? Или они так уверены, что Россия осуждена на окончательную гибель?
Но если и так, то на трупе преданной ими России вырастет та же германия. Две ненависти сольются в одну.
И страшна будет расплата с Франциею!
Имею точные сведения из германии: при первой возможности в германскую армию готовы завербоваться уже десятки тысяч русских.
Может быть, Франция так сильна, что ей бояться угроз умирающей России нет недобности? Допускаю! Но даже и в таком случае --французское правительство допускает грубейшую ошибку: оно могло бы, ничем не жертвуя в сущности, а только проявив немножно такту, ослабить и может быть рассеять эту русскую ненависть. Вспыльчивы мы, да отходчивы...
Но что же делается во Франции в этом отношении?
Еще и еще раз повторяю: затрагиваю страшно щекотливый вопрос. Малейшим неосторожным выступлением во Франции можно повредить не только эмиграции, но и русскому делу вообще.
Но и сидеть сложа руки - не приходится. Попытайтесь Вы нажать все те кнопки, которые находятся у Вас под рукою. Сообщите всем доступным Вам газетам хотя бы только о том, что большевики ведут в России и особенно среди красноармейцев яростную антифранцузскую пропаганду и что целые сотни и тысячи обученных пропагандистов работают в этом направлении. Свидетельские показания в этом отношении единогласны.
У меня еще одно горе: закрылась гельсингфорская газета. Потерян мой последний определенный заработок. С итальянцев я уже почти ничего не зарабатываю: не тем ветром тут дует, а я кривить душой не могу.
Но и при этих страшных условиях я твержу:
- А и биться мы будем до последнего! Пусть сдается, кому это позволяет совесть. Я не сдаюсь!
Вот почему я чуть не разрыдался, прочитав Ваше письмо:
- Значит, борьба, в самом деле, не кончена!
Из-за полного отсутствия заработков мне пришлось начать корреспондировать в "Последние новости". Не упрекайте меня за это: это не измена "Общему делу". Пишу туда безразличные вещи. Не знаю даже, печатают ли. Постарайтесь поставить на ноги "Общее дело" - и я сейчас же вернусь на старый пост. При еженедельном издании газеты я едва ли смогу быть очень полезным. Но и при этом я все же буду Вам писать и буду Вас информировать обо всем, что только может пригодиться.

5. Р. А. Абрамович - Д. Р. Гольдштейну
D. Goldstein
48 via di Bardi
Firenze, Italy
30 апреля 1958 г.
Многоуважаемый Давид Рафаилович,
Хочу обратиться к Вам по одному в общем довольно невеселому делу, которое, однако, приобрело сейчас актуальный характер ввиду опубликования тайных архивов германского министерства иностранных дел 1915--1917 гг. Узнал от нашей общей приятельницы, Эмилии Марковны Слуцкой, что Вы в свое время, свыше сорока лет тому назад, были лично связаны с тем самым Цивиным, который сейчас приобрел такую печальную популярность в исторической литературе.
Сама по себе меня история Цивина не интересует, она сейчас важна для нас и партийно и политически под углом зрения возможных выводов по отношению к памяти В. М. Чернова. И Вы сами понимаете, что это для нас пункт очень важный.
Почти все документы немецкого происхождения, касающиеся взаимоотношений между Цивиным и германским правительством, имеются в моем распоряжении. Из них он вырисовывается как совершенно безответственный Хлестаков и авантюрист, который сумел убедить немецкого посла в Берне, что он "вождь" с.-р. партии и что он финансирует Чернова, Боброва (Натансона) и вообще всю работу с.-р-овской партии. Он получал 25 тысяч франков в месяц, и я лично держал в руках расписки в получении этих сумм. Но в бумагах нигде не видно, когда, где и сколько денег он давал партии с.-р.
По сведениям, полученным Эмилией Марковной от Вас и Колбасиной, какие-то небольшие деньги он все же давал. Для того, чтобы во всем этом разобраться, мне бы очень хотелось получить от Вас ответ на ряд вопросов, которые позволю себе перечислить.
1. По словам Э. М., Вы рассказывали о каком-то суде или разбирательстве, при котором роль Цивина была разоблачена и отчасти именно благодаря Вашему свидетельскому показанию. Не можете ли Вы мне указать примерно дату этого разбирательства и состав той группы, которая этим занималась. Каков был приговор этого "судилища"? Кому было сообщено о его роли и о тех подозрениях, которые против него существовали? Были ли с ним прерваны личные отношения или люди продолжали с ним встречаться и видеться?
2. Известно ли было Вам, - и упоминал ли он об этом во время суда, - кому и примерно какие суммы он давал? Был орган Чернова в Париже, который потом переехал в Женеву, он назывался "Жизнь". Давал ли он на это деньги и в каких размерах?
3. Был орган с.-р. (Чернова--Лункевича) в Париже. Давал ли он деньги на этот орган?
4. Известно ли Вам было, что в конце 1916 г. и в январе 1917 Цивин поехал официально в Варшаву повидаться с семьей, а фактически, как теперь выясняется из тайных документов, совершил какую-то таинственную поездку в Осло, причем должен был там в какой-то русской типографии напечатать какие-то важные вещи?
5. Известно ли Вам, когда Цивин вернулся в Россию? Как Вам известно, из Цюриха выехало три поезда, везшие русских эмигрантов в Россию через Швецию. Первый выехал в апреле и вез Ленина и еще 25 большевиков; второй поезд был тот, в котором ехали Аксельрод, Натансон, Мартов, я и др. и в том числе Ваш и мой старый друг Драпкин со своей семьей. В этом поезде было 280 человек. Был Цивин в их числе? Или он поехал третьим поездом, который вышел недели через три после нашего.
6. По некоторым сведениям, Цивин по приезде в Россию в 1917 г. вращался в кругах с.-р. Известно ли Вам об этом что-нибудь? И почему лидеры партии, знавшие о его прошлом, не приняли мер к тому, чтобы его устранить из партии?
И, наконец,
7. Когда, где и при каких обстоятельствах Цивин скончался и где он жил последние годы своей жизни.
Возможно, что я далеко не исчерпал список тех вопросов, которые могли бы нам облегчить сейчас нахождение выхода из положения. Я лично считаю, что молчать об этом мы не должны и я собираюсь всю историю с Цивиным рассказать в печати. Я думаю, что этим путем, рассказав всю чистую правду, а главное изобразив его в подлинном свете как человека, обманывавшего германское правительство - и своих друзей - мы лучше всего послужим делу защиты В. М. Чернова и др. от ни на чем не основанных обвинений (по данным Колбасиной, В. М. узнав, что Цивин в Петербурге, предостерег ее от каких-либо сношений с последним, против которого существуют очень некрасивые обвинения).
Нечего прибавлять, что я Вам буду чрезвычайно благодарен за каждую деталь, которая поможет мне понять и узнать все об этом человеке.
Хочу в заключение сказать, что я с удовольствием вспомнил о том, что в свое время мы не-то встречались раз-другой, не то знали друг о друге через Драпкиных. Воспоминание это у меня проснулось тогда, когда Э. М. упомянула о Вас, как об одном из директоров итальянского отделения общества "Проводник". И тогда я вспомнил немедленно и о Вульфе, и о Белле, и о Люсе и обо всем остальном. О них я в последний раз слыхал лет 25 тому назад, они были в Туркестане и жили тяжело. С тех пор я ничего о них не мог узнать. Известно ли Вам что-нибудь? Напишите. Они были наши большие и близкие друзья.
С совершенным уважением.
Ваш,

6. Д. Р. Гольдштейн - Р. А. Абрамовичу

Давид гольдштейн. Флоренция. 48, Виа де Барди
16 мая 1958 Г.
Многоуважаемый Рафаил... (к сожалению забыл Ваше отчество, кажется, Абрамович).
Получил Ваше письмо от 30 прошлого месяца - не ответил немедленно, так как хотел собраться с мыслями о прошлом, ведь прошло больше 40 лет! Я совершенно не в курсе публикации документов, о которых Вы говорите. Предполагал, что дело Цивина давно забыто и классифицировано. Цивин был женат на моей сестре, которая живет в Милане. Как ни больно было мне, но я обратился к ней за некоторыми указаниями. Дело в том, что она в период войны не жила с Цивиным. Еще в начале 1914 года она уехала в Россию и снова встретилась с Цивиным по его возвращении в 1917 году. Я возвращусь к письму, которое получил от сестры, позже. Хочу ответить раньше всего на Ваши вопросы по мере возможности и насколько память мне помогает.
Цивин был болен туберкулезом легких и во время декларации войны был в германии в санатории. Насколько помню, в сентябре 1914 года он получил разрешение выехать в Швейцарию. Я считал, что разрешение он получил из-за своей болезни. Его отец писал мне из России, прося помочь ему, так как из России нельзя было посылать деньги (Италия тогда была еще нейтральной). По мере возможности я послал ему несколько сот лир. Это было в начале 1914 года. Долгое время после этого я не имел никаких сведений о нем.
Летом 1916 года (не могу никак вспомнить дату) я получил письмо от Вульфа Драбкина и Иона Койгена из Лозанны, в котором мне рассказали о том, что Цивин живет в Женеве и ведет очень широкий образ жизни. "Не знаю ли я, откуда он получает деньги?"
Я ответил, что никакого понятия не имею, но знаю определенно, что из дому, т. е. из России, он никаких денег не получает. Я, за исключением нескольких сот лир в первые месяцы войны, ему денег не посылал.
В ответ на это письмо Вульф просил меня лично приехать, так как Натансон хотел бы поговорить со мной и устроить личную ставку с Цивиным.
Я немедленно выехал в Лозанну, где я встретился с Цивиным, который специально приехал из Женевы.
С ним у меня было маленькое объяснение, и я заявил ему, что при личной ставке с Натансоном я скажу, что ни от меня, ни из дому он денег не получает и что я, зная его, не могу себе представить, что он честно заработал огромные деньги. Должен признаться, что мне не приходила в голову мысль о том, что деньги эти немецкого происхождения.
Итак, мы пошли к Натансону. Присутствовал при нашем разговоре с.-р. Розенберг, которого я не знал.
Произошло бурное объяснение, при котором Цивин старался увиливать и заявил, что никакого дела ни Драбкину, ни Койгену нет, где он берет деньги и как живет.
Натансон настаивал на том, что, несмотря на то, что ни Драбкин, ни Койген не принадлежат к эсеровской партии, они имеют право требовать от партийного человека, хотя и не принадлежавшего к той же партии, но считающегося революционером, объяснения о происхождении огромных денег, которыми он обладает. И Натансон требовал от него ответа и [говорил,] что будет требовать партийного суда.
Цивин, волнуясь, на это ответил, что он не может указать происхождения денег, но что В. М. Чернов о куран и знает точно их происхождение.
На этом моя личная ставка кончилась. Я лично порвал всякие отношения с Цивиным. Предполагал, что происхождение денег грязное, но не думал и [не] предполагал в тот момент об истинном происхождении их, как и Вольф Драбкин.
Я несколько раз после этой встречи запрашивал Драбкина, чем кончилась история. Но и он не знал. Все откладывалось объяснение, и никто из партийных работников, не принадлежащих к эсерам, не был вызван.
В декабре 1916 года я по делам [общества] "Проводника" уехал в Испанию, где революция в России меня застала. Уже до этого доходили до нас слухи о субсидировании немецким штабом газет для распространения среди военнопленных, и по целому ряду совпадений у меня возникли подозрения против Цивина.
2. Повторяю, Цивин не дал никаких указаний ни о происхождении денег, ни о том, как он ими распоряжался; ни что [он с н]ими делает. Он только рассказал мне, что большинство партийных работников бывают у него, принимают участие в вечеринках, одалживают деньги и т. п.
О его поездке в Осло я слыхал, но уже после революции, от его сотрудника Левенштейна, от которого я узнал о связи Цивина с генеральным штабом немецким. Левенштейн сам ездил во время войны через германию в Осло и, будучи задержан на границе немецкой, потребовал телефонировать в штаб и через час получил разрешение проезда через Германию.
Цивин вернулся в Россию через Париж--Лондон. Не знаю верно ли - вернулся вместе с Черновым.
В России он встречался с видными членами партии. Он жил у своего кузена Богрова (в Москве), и к Богрову часто приходили видные деятели партии с.-р., включая В. М. [Чернова]. Из Москвы он должен был по поручению партии ехать на Кавказ, но заболел. Если не ошибаюсь, его партийное имя было Пятницкий.
После Октябрьской революции он примкнул к большевикам и был, если не ошибаюсь, членом военревкома, раньше комиссаром фронта в Калуге и затем в Ростове-на-Дону. Здоровье его было сильно расшатано, кровохарканье и т. п., и в 1919 году его отправили в Крым. Вскоре по приезде туда белые заняли Крым. Он скрывался некоторое время и вскоре умер там, кажется, в Симферополе.
Эти сведения я получил теперь от своей сестры. Прилагаю при сем перевод с итальянского письма, полученного мною от моей сестры, в ответ на просьбу сообщить мне, что она знает об этом деле.
Между прочим, думаю, что поездка Цивина в Осло могла также быть как цель - поставка немцам каучука. Вспоминаю фразу, брошенную им во время очной ставки у Натансона. "А может быть я заработал на покупке и продаже каучука?"
Теперь разрешите мне сделать некоторые выводы.
Цивин был членом партии эсеров, талантливый оратор, поэт и вообще одаренный человек - избалованный богатыми родителями, женщинами и т. п.
По Вашим сведениям он получал от немецкого посла в Берне 25.000 франков в месяц. В то время это была колоссальная сумма. Как ни широко он жил, он не мог проживать эти деньги. Вы жили в Швейцарии в то время, представляете себе проживать 25.000 франков в месяц? Только миллионеры в буквальном смысле этого слова могли позволить себе такую роскошь!
Между прочим Вульф и я будучи служащими "Проводника" получали по тому времени огромные оклады. Вульф получал 20.000 фр. в год! Я получал 15.000 в год! И это считалось по тому времени неслыханным жалованием, и мы жили прилично, помогали каждый из нас своей партии и своим товарищам!
Я не хочу обвинять партию, т. е. главарей партии с.-р., и далека от меня мысль оправдать Цивина. Как я Вам писал выше, я лично, после свидания с Натансоном, порвал всякие отношения с ним [с Цивиным]. Но после свидания с Натансоном, почему история была потушена? Почему Цивин не только остался в партии, но по приезде в Россию получил назначение от партии, и видные члены партии продолжали встречаться с ним. [Это] мне совершенно непонятно! Вывод один - часть денег шла партии. Какая?.. Но важен сам факт по себе...
Вот все, что могу Вам рассказать об этой печальной истории.
О моем дорогом друге Вульфе Драбкине, кроме тех сведений, которые и Вы имели - ничего не знаю - хлопотал одно время о том, чтобы вернуться в Италию, но не удалось ему, к сожалению. Знаю, что кроме Люси у них был сын. Вот все, что знаю о них. Мы прожили вместе много лет, здесь в Италии, и, несмотря на то, что были политическими противниками, Вульф был бундовец, а я [в] Поале Цион, были близкими друзьями. Сомневаюсь, перенес ли он все лишения и горькие разочарования.
Что Ваша сестра Полина? где она?
Если опубликуете документы о Цивине, хотел бы иметь копию. Если что-нибудь неясно в моем описании (очень хаотическом) и если у Вас есть кое-какие вопросы, - к Вашим услугам. Очень рад буду, если Вам удастся выделить из этой истории Виктора Михайловича, которого я очень любил и уважал.
С сердечным приветом
Давид Гольдштейн
Простите за мой русский язык! Вот уже 53 года, как я уехал из России.

Перевод письма с итальянского моей сестры
К сожалению, мало могу рассказать тебе о жизни Жени в германии и в Швейцарии. Он никогда не говорил со мной об этом периоде, и я его не спрашивала.
О его широкой жизни в Швейцарии я узнала только, когда была вызвана в полицию в Кишиневе, где мне показали твое письмо ко мне, в котором ты мне писал о лукуловой жизни Жени. Мне только прочли его, но не дали. Но должна тебе сказать, что мне в голову не могло прийти то, о чем ты пишешь теперь в твоем письме. Я считала, что он, вероятно, живет за счет какой-то старой женщины, - и после тяжелого переживания я написала ему, что не желаю больших никаких репортов с ним.
После этого письма я получила небольшую сумму денег (единственный раз) и письмо, в котором он умолял меня не бросать его и быть готовой выехать в Швейцарию с Сарой (дочкой), как только он устроит все разрешения на проезд. Это разрешение никогда не прибыло, и я больше никаких известий от него не имела.
После революции я снова поехала в Добромино, к родным Жени, которые меня умоляли приехать, хотя бы на короткое время, с Сарой. Через несколько дней получилось известие из Москвы, что Женя приехал туда и приезжает в Добромино. Он приехал в ужасном состоянии здоровья, и у меня не хватило храбрости бросить его в таком состоянии и требовать от него объяснений.
Он пролежал несколько месяцев, и я ухаживала за ним как сиделка. После этого мы выехали в Москву и оттуда должны были выехать на Кавказ. Женя получил от партии очень важное назначение. В этот период я познакомилась с Черновым, но я их видела несколько раз у дяди Жени - Богрова, у которого мы жили. Женя вернулся в Россию с очень малыми деньгами.
Когда произошла октябрьская революция, мы все еще жили у Богрова, и первое время Чернов еще приходил, пока не пришлось ему удрать. Женя после долгих размышлений примкнул к коммунистам и работал усиленно, но болел все время. Нас послали раньше в Калугу, потом в Ростов-на-Дону и в другие места, - не помню теперь названий городов.
Моя жизнь была очень тяжелая. Я была сиделкой у умирающего. Наконец, я получила разрешение выехать с ним в Крым. Но через несколько дней после нашего приезда Крым заняли белые, и нам пришлось удирать. Не могу описать тебе, какие муки мне пришлось пережить с Женей, который еле держался на ногах, с маленькой дочкой.
После его смерти мне удалось с Сарой пробраться в Одессу и оттуда в Кишинев. Остальное ты знаешь. Единственное, что могу тебе сказать, - мы никогда не говорили о периоде его жизни в Швейцарии и наши отношения были очень натянуты. И если бы не его болезнь, я не осталась бы с ним ни одной минуты.
Повторяю: он приехал через Англию с Черновым, Сухомлиным и другими членами партии, которых я не знала. С Лениным и Троцким он не встречался. Он всегда был болен, и все приходили к нему.
Я не верю, что Женя встретился с родными во время войны в Варшаве. Я этого не знаю и думаю, что это выдумка. Во всяком случае я рассказала тебе все, что я знаю и что помню.

7. Р. А. Абрамович - Д. Р. Гольдштейну
4 июня 1958 г.
Дорогой Давид Рафаилович,
Очень признателен Вам за Ваше подробное письмо и за перевод письма Вашей сестры. Для нас, здесь, старых друзей В. М. Чернова, создалось тягостное положение ввиду того, что Ваше повествование о сцене суда оборвалось на ноте, которая оставляет какую-то неясность относительно В. М. ввиду ничем не доказанного утверждения Цивина, что В. М. в курсе всего его дела. Ни одного из участников этого разбирательства, кроме Вас, не осталось в живых. Может быть только тот с.-р. Розенберг, о котором Вы вскользь упоминаете, но которого, по-видимому, Вы сами не знали раньше. Этой фамилии здесь никто не знает, что не удивительно, если это был просто рядовой член заграничной группы с.-р., не игравший никакой роли в партии. Может быть Вы можете вспомнить больше подробностей об этом Розенберге? Ведь не даром же его Бобров пригласил на это разбирательство. По-видимому, он все же играл какую-то роль и считался человеком, достойным доверия. Может быть можете что-нибудь вспомнить?
Еще одну деталь хотелось бы выяснить. Из письма Вашей сестры неясно, кто такой дядя Жени "Богров", у которого они жили. К этому Богрову приходил В. М., следовательно это был человек близкий к партии с.-р. По-видимому, не активный член партии, а сочувствующий, у которого с.-ры бывали. Нельзя ли узнать у Вашей сестры, кто они такие были, находятся ли еще в живых и где? В России?
Неясно также из письма Вашей сестры, когда это было и где это было - в Москве или в Петербурге? С одной стороны, она говорит, что до прихода большевиков к власти Чернов еще приходил к Богровым, - следовательно, это должно было быть в Петрограде. Но затем она говорит о том, что Чернову необходимо было удрать, а это уже было весной 1918 года в Москве. Нельзя ли распутать это противоречие?
Во-вторых, в одном месте она пишет, что Женя был болен и потому "все приходили к нему". Кто эти "все"? Т. е., по-видимому, товарищи по партии с.-р. Приходил ли Чернов к нему, если это было в Петербурге и в какой именно период. Или она с Черновым встретилась впервые в Москве в 1918 году, когда большевики были уже у власти?
Еще одна деталь, которая очень важна для выяснения взаимоотношений между Черновым и Цивиным. Когда Черновы приходили к Богровым, был ли в их обществе и Цивин или последний оставался в своей комнате, м. б. лежал больной и в другие комнаты к гостям не выходил.
Вы сами понимаете, почему я Вам ставлю эти мелкие вопросы. Мы имеем еще непроверенное показание первой жены Чернова, с которой он тогда еще жил и которая подтвердила, что она встречала Цивина в Женеве, но что В. М. ей потом, уже в России говорил, чтобы она не встречалась с Цивиным, потому что против него есть нехорошие подозрения. Если это заявление подтвердится, - с ней мы еще не говорили, - то тогда возникает вопрос, каким же образом Чернов не то ходил к нему ("все к нему приходили"), не то дружески запросто встречался с ним у Богрова.
К сожалению, очень мало шансов на то, чтобы получить исчерпывающие сведения на этот счет. Однако я хотел бы обратить Ваше внимание на те сведения, которые имеются о Цивине в опубликованных новых книгах об отношениях между немцами и русскими революционерами. В них довольно много места посвящается Цивину: он единственный человек, о котором точно известно, что он брал деньги и сколько он их брал, что делал, куда ездил и т. д. О других группах и партиях или их мнимых и подлинных представителях - никаких указаний во всей опубликованной литературе нет.
Он с 1915 (примерно мая-июня) стал работать с австрийцами, посещал в Австрии лагеря военнопленных, вывозил оттуда людей, печатал прокламации и т. д. Судя по всем данным, он проработал у них одиннадцать месяцев и получил за это время 140.000 франков. (Представитель Австрии назвал это "скромной цифрой".) Но затем австрийскому генеральному штабу показалось, что Цивин делает русскую революцию слишком медленно, и они его уволили. Но один из его австрийских друзей рекомендовал его немцам, и в августе 1916 г. он перешел на службу к германцам, которые назначили ему жалованье 25.000 фр. в месяц. Но в том самом разговоре, который он имел с представителями германского посольства в Берне, он, рассказывая о своих связях с Бобровым, упоминает, что с Черновым он не говорил, потому что Чернов, по его словам, был здесь (в Женеве) до мая 1916 года, но потом уехал в Россию, и с тех пор он от него не имеет сведений.
Как Вам известно, Чернов никогда до 1917 г. не ездил в Россию, и это явно все было Цивиным вымышлено. Но все же любопытно, что он в разговоре с немцами постарался выгородить Чернова, очевидно, боясь проверки со стороны более дотошных и недоверчивых немцев, которые могли бы его уличить во лжи. А между тем, в том разговоре в июне или в июле 1916 г. (очевидно, до своего увольнения с австрийской службы и перехода на германскую службу) назвал именно Чернова, как того человека, который "в курсе дела". Может быть, он назвал Вам Чернова, потому что действительно сам верил слухам, что Чернов уехал в Россию и потому мог свободно злоупотреблять его именем, не боясь немедленной проверки.
Конечно, совершенно необъяснимо, почему Бобров, первый заподозривший Цивина, не сообщил Чернову, своему ближайшему сотруднику по журналу "Жизнь", выходившему тогда в Женеве, о своих подозрениях и не предостерег его от общения с Цивиным. Мыслимо, что тогда подозрения против него шли не по политической линии, а, так сказать, по моральной. Ведь и его собственная жена заподозрила его в том, что на находится на содержании у богатой старухи. Если тогда у участников разбирательства создалась именно эта теория о происхождении его денег, то тогда понятно, почему они не стали докапываться дальше, и просто порвали с ним сношения, уже не по соображениям политическим, а нравственным.
Все же любопытно, что Бобров говорил об "огромных деньгах" Цивина. Деньги у него были большие тогда еще от австрийцев. Но каким образом Боброву могло показаться, что деньги огромные. Ведь если он и субсидировал газету Боброва--Чернова в Женеве, то, как сообщала первая жена В. М. [Чернова] - очень маленькими суммами.
Словом, в этом деле много непонятного. И теперь, как будто, уже нет никакой возможности установить истину. И все же я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы мне сообщили все Ваши собственные домыслы по этому поводу и те сведения, которые я просил Вас собрать у Вашей сестры.
Крепко жму Вашу руку.
Ваш,
П. С. Моя сестра Полина Абрамовна жива и здорова и до сих пор живет в Цюрихе, где она состоит директоршей ею же основанной театральной школы. Ее адрес на всякий случай, если Вам захочется с ней списаться, прилагаю при сем.
Ваша сестра пишет, что Цивин получил важное назначение на Кавказ, но не успел выехать по болезни. Было ли это назначение от партии с.-р., т. е. в Петербурге еще до прихода большевиков, или это было уже от большевиков в Москве, после того, как он к ним перешел. Было бы очень важно узнать, играл ли он какую-либо роль в партии с.-р. в 1917 Г. или начале 1918 г.?
Да, забыл еще указать на то, что как раз в момент захвата власти большевиками в начале ноября Цивин был арестован Временным правительством по подозрению в связях с немцами, и его близкий друг Левенштейн получил у немцев 20.000 марок для оказания ему помощи.


8. Д. Р. гольдштейн - Р. А. Абрамовичу

10 июня 1958 г.
David Goldstein
New York
Firenze
Paris 3
16 Vanderbilt Hotel
48 via Bardi
82, rue Beaubourg
Tel. Murrey Hill 38029
Tel. 282.894
Tel. Turbigo 49.54

Дорогой Рафаил Абрамовичь,
Получил Ваше письмо от 4 сего месяца.
К сожалению, в данный момент, мало что могу прибавить к моему предыдущему.
Как только увижу сестру, постараюсь получить более точные сведения.
Факт тот, что с В. М. [Черновым] она познакомилась у Богрова, вероятно в Москве.
Единственный, кто мог бы осветить всю эту историю, это Левенштейн. Если он жив (в последние годы он жил в Израиле, преподавал пение в консерватории).
Я надеюсь, в августе или в сентябре быть в Израиле, и разыщу его, и думаю, что мне удастся получить исчерпывающие сведения.
Мое личное впечатление, что партия, т. е. вожаки, были au courant [в курсе - фр.] поведения Цивина - иначе не могу никак себе объяснить молчание Натансона, после нашего свидания.
Относительно Розенберга никаких других сведений не могу сообщить; была ли это настоящая фамилия или придуманная для момента, не знаю, впечатление мое, что он был видный член партии.
Непонятно, что немецкий штаб субсидировал, так просто, из-за болтовни, Цивина в течении стольких месяцев. Непонятно?! Не такие уж наивные немцы.
Как только увижу сестру, постараюсь узнать как можно больше сведений и сообщу Вам.
Крепко жму руку.
Ваш
Давид Гольдштейн


9. Р. А. Абрамович - Д. Р. Гольдштейну

15 июля 1958 г.
Дорогой Давид Рафаилович!
Ваше письмо от 10 июня получил. Ждал отчета об обещанной беседе с сестрой, но до сих пор ничего не получил. Полагаю, то Вы, вероятно, так же сильно заняты, как и я, и эти исторические изыскания поневоле отступают назад перед потребностями дня. Все же я надеюсь, что Вам удастся найти время для того, чтобы снестись с Вашей сестрой и получить от нее подробные ответы на поставленные мною вопросы.
Хочу прибавить, что биография Цивина является "ключевым" вопросом по отношению к проблеме германских денег для с.-р. Во всех документах, которые до сих пор были опубликованы, фигурирует Цивин и только один Цивин (есть еще краткое упоминание о Левенштейне, но уже как о помощнике Цивина, не самостоятельно). В то время как о большевиках имеется очень много материала и открытого и полузаконспирированного, который надо расшифровывать, об с.-р. нет до сих пор ни одного другого документа, кроме Цивина. Если бы удалось убедительно показать, что Цивин был прежде всего авантюрист и вовсе не вождь русской революции или вождь партии с.-р., те многочисленные материалы, которые о нем опубликованы, в особенности с опереточной поездкой его в Осло вместе с Левенштейном, то миф о Цивине был бы окончательно разбит, а факт расследования, произведенного Натансоном в момент, когда у него появились подозрения относительно Цивина, являлся бы моральной реабилитацией и Натансона и, я думаю, Чернова.
Вот почему я с таким нетерпением жду и Вашего письма с передачей ответа Вашей сестры, и Вашего свидания с Левенштейном, если последний еще жив и если Вы теперь решитесь на поездку в Израиль.
С сердечным приветом.
Ваш,

10. Б. И. Николаевский - М. Н. Павловскому

3 февраля 1959 г.
Дорогой Михаил Наумович,
Я все откладывал свое письмо к Вам, о котором сообщал Вам через М. В. [Вишняк], для того, чтобы дождаться того фотостата, о котором Вы писали, в расчете, что в подобной телеграмме могут оказаться некоторые мелочи, помогающие уяснению истинной роли Левенштейна и Цивина. Но по каким-то техническим соображениям этого фотостата я до сих пор не мог получить, ибо в самом Нью Йорке архивов нет, и все надо выписывать из Вашингтона или из Бонна. Так как мой корреспондент оказался не совсем надежным, то я попытаюсь получить нужный фотостат другим путем, через одного хорошего знакомого в Оксфорде.
Не желая истытывать Ваше терпение слишком сильно, я хочу совершенно независимо от того фотостата, о котором идет речь, высказать Вам свои соображения об абсолютной необходимости повидаться с Левенштейном и обязательно лично, а не через посредников или по почте. О Левенштейне я знаю, вероятно, больше, чем кто-либо другой, по той простой причине, что я совершенно случайно натолкнулся здесь на старого знакомого, родом из Либавы, который в Либаве, будучи еще молодым человеком, учеником реального училища, был в дружбе с Левенштейном, который тоже либавец и учился там же. По словам моего знакомого, Левенштейн в отличие от других реалистов-учеников не интересовался политикой, а всецело ушел в музыку и пение. У него был хороший голос, и он поехал в Милан учиться пению, чтобы сделать карьеру певца. В Милане он встретился и подружился с Цивиным. Со слов гольдштейна (Давида Рафаиловича), у которого в доме бывали и Цивин и Левенштейн, последний не принадлежал ни к какой политической группе, и его знакомство с Цивиным было просто на личной почве. Но Д. Р. рассказал мне, что в 20-х гг. он встретился с Левенштейном, ничего не зная ни о каких бумагах, ни о каких немецких деньгах, и только из беседы с ним только впервые узнал, что Левенштейн ездил в начале 1917 года в Осло. При этом он рассказал Д. Р. такую деталь. При въезде в Норвегию он был остановлен германской пограничной полицией и арестован как русский гражданин. Но когда он офицеру пограничной стражи указал на имя Цивина и просил передать по начальству, что тот его знает, то он через короткое время был пропущен, притом в чрезвычайно вежливой и услужливой форме. Левенштейну, по словам Д. Р., очень импонировало, что Цивин, о котором они оба знали, что его уже нет на свете, имел такое влияние в немецких военных кругах.
Я привожу все эти детали для подтверждения моего основного тезиса: и Цивин, и Левенштейн - оба были чистыми авантюристами, никакого отношения к какой-либо партии не имевшими, никакой политической или пропагандистской работы не делавшими, никакой политической литературы не издававшими, никакой связи с Россией не имевшими и не имевшими никаких политических связей ни с Черновым, ни Натансоном, ни с кем бы то ни было из вождей партии с.-р.
Начнем с Цивина. Прочтите его докладные записки, которые он отправлял немецким властям. Зная все, что тогда делалось за границей в эмигрантских кругах, можно видет, какими белыми нитками все эти отчеты сшиты и откуда Цивин берет свою информацию. Все, что он мог найти в заграничной эмигрантской печати в Женеве, - а в Женеве все концентрировалось, - он бросал в одну корзину и объявлял это информацией тайной эсеровской организации. Он ухитрился даже известную меньшевистскую газету в Самаре ("голос", "Наш голос", "голос труда" - названия менялись из-за цензуры) объявить органом эсеров. Точно так же происходившие забастовки он объявлял забастовками, устроенными партией с.-р., хотя в Петербурге единственная группа, которая могла это делать, была Рабочая группа при Военно-промышленном комитете, в которой не было ни одного с.-р. и т. п.
Препарируя, иногда довольно искусно, иногда грубовато, свои отчеты о России, он неизменно придавал этому как бы характер отчета о той работе, в которой он якобы сам принимал большое участие, и под это получал деньги. Наиболее грубой подделкой является та смехотворная история, которую теперь нельзя читать без улыбки, как он уговорил германское правительство и трех императорских послов, которые по этому поводу вели между собой длительную "крайне секретную" переписку; была сочиненная Цивиным басня о том, что в конце декабря 1916 и в начале 1917 г. в Осло должен произойти большой революционный съезд партии с.-р., в котором главную роль будет играть Чернов. И с каким тщанием германский посол в Осло разыскивал типографию с русским шрифтом, чтобы там печатать какие-то чрезвычайно важные документы или прокламации.
Люди, привыкшие считать немцев чрезвычайно деловыми и дотошными людьми, вряд ли поверят, что германские военные и гражданские власти могли проявлять такую совершенно детскую доверчивость и наивность с людьми, именовавшими себя русскими революционерами. Так думал и я сам. Когда, года три тому назад, ко мне пришел один вашингтонский профессор, занимавшийся разбором немецких архивов и показал мне микрофильм с отчетом гр. Ромберга в Берне о своем свидании с "Вейсом", прочитал мне то место, где он говорит о "Вейсе" как о "фюрер дер руссишен социаль-революционерен партай"*, - я был действительно поражен. Если немцы в Берне, где у них были все возможности информации о русской эмиграции, называют человека вождем русских с.-р., то не может же этот "Вейс" быть просто авантюристом или самозванцем. Ведь немцев же на удочку не так легко поймать! И когда мой собеседник, указывая именно на эту характеристику, заявлял: ведь это могут быть только два человека - либо Натансон, либо Чернов - никакого меньшего человека немцы не примут как "вождя" русских с.-р., мне стоило большого труда с ним спорить. И только через несколько месяцев, когда они добрались до дальнейших документов и там узнали, что речь идет о некоем Цивине, то и ему и мне стало ясно, что о проницательности и осторожности немецких властей в то время у нас было слишком высокое мнение.
Как мы знаем теперь, они о Цивине не производили никаких расследований, а просто поверили австрийскому атташе, который и сам был обманут ловким и красноречивым Цивиным.
Я не хочу приводить Вам здесь весь список тех несуразностей и всего того жульничества, к которым Цивин прибегал для того, чтобы поднять свои акции в глазах немцев, которым он явно очень импонировал как человек. Даже история о съезде в Осло, о которой они сами могли убедиться, что это была чистая фантазия Цивина, их не разочаровала.
Теперь о Левенштейне. Левенштейн был вовлечен в "работу" позже. Но он явно усвоил себе тот самый метод выманивания денег у немцев, ничего не давая взамен, к которому прибегал его "учитель". Возьмите те телеграммы, которые приведены под No 79 и др., каких курьеров Левенштейн мог посылать 3 или 10 ноября в Петербург для установления [связи] с партией с.-р.! С какой партией с.-р.? С левыми? Черновым? Брешковской? И какого черта с.-р., получившим уже победу на выборах в Учредительное собрание, но потерявшим власть в стране, нужны были связи с заграницей, да еще с таким великим деятелем как Левенштейн? Явно, что те 5.000 марок, которые он получил под поездку курьеров, были блефом и только блефом. Совершенно таким же блефом была и

*) Вождь российской партии социалистов-революционеров (нем.) - Прим. Ю. Ф.

сочиненная Левенштейном история о том, что Цивин, якобы, арестован Временным правительством по обвинению в сношениях с центральными державами и что для его освобождения нужны 20 тыс. марок, которые опять-таки были выданы Левенштейну легковерными немцами. Ведь Вы сами в разговоре с бывшей женой Цивина могли убедиться в том, что он никогда не был арестован, и его не надо было освобождать.
Теперь вернемся к более общему вопросу. По-моему глубокому убеждению, ни Цивин, ни Левенштейн ничего для немцев не делали, никакие сведения им не давались, да они и не могли и не хотели их давать. Они были чистые "хохштаплеры", помесь Хлестакова с вымогателем. Эти два молодых человека, которые, по-видимому, очень нуждались в деньгах, пошли на всю эту авантюру только ради немецких денег, а не для чего иного.
Нет сомнения, что Цивин короткое время давал деньги на газету Чернова в Женеве, но деньги довольно небольшие. (Колбасина рассказывала нам о той встрече, которую М. В. Вам описал, что Цивин заплатил долг за бумагу. Ну сколько в тогдашней Женеве могла стоить бумага для журнальчика, который выходил, вероятно, в 500 или 1000 экз. На содержание редакции он денег не давал, это Колбасина совершенно категорически утверждает.)
Конечно, здесь очень много остается еще неясных пунктов, которые мы, вероятно, никогда не сможем полностью выяснить и в которых беседа с Левенштейном ничего не сможет дать. Но мне представляется, что откровенный разговор с Левенштейном сможет выяснить общий характер и моральную физиономию Цивина и его отношение к партии с.-р. и ее вождям. Возможно, что Цивин надувал и своего ближайшего друга Левенштейна, поддерживая и в разговорах с ним легенду о том, что он видный деятель с.-р. партии, что ведется какая-то работа и т. д. Но я этого не думаю. Эти два молодых человека вряд ли друг перед другом скрывались и дипломатничали. Во всяком случае Левенштей мог убедиться во время своей поездки в Осло, что никакого съезда там не было, что Чернов туда не призжал, что это все был блеф. И я себе не представляю, чтобы эти два циника играли комедию друг перед другом. Вернее всего, что они в веселую минуту весело смеялись и над обманутыми немецкими министрами, и над наивными стариками из партии с.-р., которые были настолько непрактичны, что не могли сами получить гораздо большие деньги у немцев, чем те крохи, которые они получали через Цивина.
Мне кажется, что в откровенной беседе с Левенштейном можно было бы вот именно эту сторону дела нащупать и получить, если не юридическую, то моральную уверенность, что партия с.-р., или Чернов и Натансон, на самом деле помощи от немцев сознательно не получали, даже если говорить о небольших суммах, а о больших нечего и говорить.
Но, спросите Вы, согласится ли Левенштейн быть настолько откровенным в беседе с Вами. Мне казалось бы, что беседу с Левенштейном надо было бы начать с того, чтобы выяснить ему, что из всего этого расследования мы не собираемся делать "коз селебр", что никакого опубликования его имени и теперешних псевдонимов не будет и что прежде всего мы рассматриваем деятельность и Цивина и, в особенности, его как проделку молодых повес, которые очень ловко выманили у немцев большие суммы денег, ничего не давая в обмен и не совершая никакого политически или юридически наказуемого преступления. Их нельзя было бы предать суду, если бы даже Цивин сейчас был жив и находился в демократической стране, обвинить в государственной измене, ибо они немцам ничегошеньки не сообщили, что немцы сами не могли бы узнать из газет. Даже никакой пропаганды среди пленных они не вели, что вряд ли юридически наказуемо, - кроме первого периода деятельности Цивина в Австрии. Они не были изменниками России, они не были союзниками немцев, они просто легкомысленно выманивали деньги у немецких дураков, которые такие деньги раздавали налево и направо, ничего не проверяя и не контролируя.
Но тут есть и другой элемент, касающийся уже не их, а касающийся памяти очень заслуженных и известных революционеров, на которых документами о связи с легкомысленными поступками Цивина и Левенштейна бросается тень.
Не считает ли он, Левенштейн, себя морально обязанным теперь, когда он сам уже старый человек, сделать все, для того, чтобы, рассказав истинную и полную правду, содействовать реабилитации чести ни в чем не повинных людей, которые могут пострадать "морально" из-за их проделок в 1916 и 1917 гг.?
Насколько я слыхал о характере Левенштейна, это эмоциональный, не очень глубокий, но не плохой человек. Может быть, такого рода подход побудит его быть откровенным.
Конечно, возможен и другой исход этой беседы: он может, говоря, как Вам может показаться, очень честно и убедительно, сообщить ряд мелочей, которые поколеблют нашу веру в правильности поведения Чернова и Натансона. Ну что же, нам для себя и это нужно было бы выяснить. Тогда мы бы уже в убеждении, что мы все, что возможно, сделали, бросили бы расследование и забыли обо всем этом деле.
Я понимаю, что несмотря на огромные размеры моего письма, я не все доводы привел и не на все возможные вопросы заранее ответил, но я хотел убедить Вас, что поездка в Израиль, - если только она для Вас лично не сопряжена с слишком большими жертвами, была бы логическим и необходимым завершением той акции, в которую Вы сами себя втянули.
С глубоким уважением,
Ваш

11. М. Н. Павловский - Р. А. Абрамовичу

Париж, 2 мая 1959
Дорогой Рафаил Абрамович,
Ваше письмо от 16 апреля и пакет с фотостатами я получил в день своего отъезда в Париж. Большое спасибо. Т. к. фотостаты были посланы в незапечатанном конверте, я хочу перечислить полученные документы:
1) доклад бар. Ромберга канцлеру от 5 октября 1916 No 2216 (документ, помеченный А. 33400 - 140, 141, с приложением доклада Вейса - 142, 143, неоконченный);
2) расшифровка телеграммы No 516 от 15 декабря 1916 германского посланника в Христиании - министерству иностранных дел;
3) доклад канцлеру посланника в Берне, от 6 декабря 1916 г. (А. 33400);
4) сообщение секретаря Бернской миссии фон Шуберта от 30 декабря 1916 г. No 2978 (с приложением фотографии Цивина);
5) расшифровка телеграммы из Берна от 31 декабря 1916, переданной в Христианию 1 января 1917 за подписью Бетмана-Гольвега и
6) и телеграмма Витгенштейна из Копенгагена от 10/11 ноября 1917 г. в министерство иностранных дел за No 1329.
Этот последний документ у меня уже есть - он приведен у Земана, и я просил разыскать не эту телеграмму, а телеграмму No 812 от 3 ноября 1917 г., на которую присланный Вами документ ссылается и которую Земан не приводит, указывая лишь, что речь в ней идет о планах Цивина (в конце октября 1917!). Я надеюсь разыскать эту телеграмму в Лондоне, куда я направляюсь отсюда через 8--10 дней и где я смогу получить доступ к документам через Royal Institute of International Affairs, с которым я возобновил связи свои 1937--38 гг.
Что касается Вашего письма от 16 апреля 1959, то я готов согласиться с любой гипотезой, при условии, что она окажется "рабочей", т. е. способной помочь в получении ответа на единственный вопрос, нас интересующий, а именно - знал ли В. М. [Чернов] о происхождении денег, которые ему давал Цивин, вернее даже, что знал В. М. (и Бобров) о происхождении этих денег. Я так же, как Вы, не допускаю мысли о том, что "Чернов и Бобров существовали на деньги Цивина". Больше того, внутреннее чувство подсказывает мне, что В. М. не знал настоящего происхождения денег, а легкомысленно поверил (вместе с М. А[ндрееви]чем [Натансоном]) в какое-то другое их происхождение, которое придумал для них Цивин. Но это нужно доказать, а доказательств, к сожалению, я до сих пор найти не могу.
В Шввейцарии я обследовал все, что мог - до текущих счетов 1918 года в нескольких банках на разные имена (эту исключительно трудную во всех отношениях работу мне удалось проделать, благодаря содействию одного старого приятеля по Китаю, сейчас занимающему большой пост в одном из банков). Виделся в Женеве и с наследниками E. Chalmontet, владельца типографии на rue des Rois, где издавалась "Жизнь", "Бюллетень объединенных групп ПСР" и "На чужбине".
Гонялся я повсюду и за Розенбергом, одним из членов Петербургского комитета с.-ров в 1917 г., присутствовавшим, по словам гольдштейна, на "очной ставке" в Лозанне у Натансона летом 1916 г. Этот Розенберг, по некоторым данным, живет в Польше (мне удалось напасть на его след через одно лицо, ездившее несколько раз в Варшаву для переговоров о выезде оттуда евреев в Израиль). Розенберг должен был приехать в Швейцарию, но потом всякий след его затерялся... Делал я и другие попытки, о которых сейчас говорить не стоит.
Результата пока никакого нет, а отмахнуться от того, что утверждает гольдштейн, мы просто не имеем права.
Разрешите мне откровенно сказать, что я совершенно не понимаю, почему Вы придаете такое значение свиданию с Левенштейном. Мне представляется, что что бы ни сказал Левенштейн в интервью, оно не может быть принято на веру (одинаково, если он скажет, что Цивин давал деньги Чернову и Натансону, или будет утверждать, что не давал их им). Я знаю, что Вы интересуетесь этим делом не меньше моего, и, поверьте, очень это ценю. Знаю, что Вы, вероятно, знаете многое в связи с этим делом и ознакомились с документами в большей мере, чем я. И все же я не могу понять, почему показание Левенштейна является в Ваших глазах таким существенным.
Прежде всего, откуда следует, что Цивин и Левенштейн были двумя Аяксами, действовавшими совместно в этом деле? Мне кажется более вероятным, что Цивин вовсе не вводил Левенштейна в курс своих сношений с Ромбергом, и почти несомненно не сообщал ему о размерах имевшихся в его распоряжении сумм. Только после революции и перед отъездом в Россию он представил Левенштейна Ромбергу, исключительно для поддержания через Левенштейна связи с последним.
Я совершенно не уверен, встречался ли Левенштейн когда-либо с В. М. или М. Андр[еевичем]. А если Цивин даже когда-либо что-либо говорил Левенштейну о суммах, которые он давал на "Жизнь" или на "На чужбине", почему мы должны думать, что он говорил Левенштейну правду. Наконец, почему, если считать, что Цивин держал Левенштейна в курсе своих отношений и рассчетов с германской миссией, он не познакомил Левенштейна с австрийским бар. Hennet [Хеннетом], с которым он работал в течение предыдущих 14 месяцев (бар. Hennet несомненно упомянул бы о Левенштейне в своем разговоре в августе 1916 с бар. Ромбергом). Наконец, почему Цивин, лгавший решительно всем - Ромбергу, В. М., гольдштейну и другим, должен был говорить правду Левенштейну, который ему совершенно не был нужен и для которого и правда, собственно, не была нужна.
Но раз Вы считаете интервью с Левенштейном необходимым, я не могу с этим не считаться. Лично, именно потому, что я не придаю ни малейшей меры каким бы ни было показаниям Левенштейна, я не в состоянии взять на себя миссию переговоров с ним. Но если бы среди Ваших знакомых в Европе нашелся подходящий человек, я бы взял на себя расходы по его поездке в Израиль и предварительно поставил бы его в курс всего того, что мы знаем до сих пор об этом деле. Вы можете мне писать по адресу: Hotel Continental, 3 rue Castiglione, Paris (1) - в Лондоне я пробуду неделю - десять дней и вернусь сюда.
Искренне уважающий Вас
М. Павловский

Р. S. Не откажите осведомить В. Вишняка о содержании этого письма. От него я давно не имею писем. Все ли у него в порядке?
По поводу Вашего письма от 16 апреля я хотел бы сделать два замечания. Первое - тот факт, что некоторые доклады посланников адресованы канцлеру, отнюдь не означает, что канцлер этими вопросами занимался. Обычная бюрократическая практика - адресовать бумаги министру (а канцлер был министром иностранных дел, министерством же управлял статс-секретарь Ягов, потом Циммерман, затем Кюльман). Министр иногда (и то не всегда) визирует конфиденциальную бумагу, и она направляется в нужную инстанцию. Присланные Вами документы отчетливо показывают, что бумага (доклад или телеграмма) исходит, например, из Берна, датирована днем отправки из Берна, но копия снабжается подписью Бетмана-Гольвега и посылается в Стокгольм или Христианию. Такой порядок до сих пор существует и во французской министерстве иностранных дел.
Я совершенно согласен с Вами, что фактически этими делами занимался Берген в министерстве иностранных дел (мне кажется, Берген был в Ватикане уже после войны, при Веймарском правительстве и даже при гитлере). В генеральном же штабе этими делами занимался Рицлер, впоследствии помощник Мирбаха и, после убийства Мирбаха, charge d'affairs в Москве в 1918 г.
Второе - это то, что суммы, получавшиеся Цивиным, отнюдь не свидетельствуют, на мой взгляд, о том, что его рассматривали как мелкого осведомителя. Пресловутый эстонец Кескула, член "Эстонского национального комитета", связавший себя близким знакомством, если не дружбой, с Лениным, Кескула, ведший работу в "Союзе освобождения Украины" (СОУ) и среди финских активистов, которые по словам Шляпникова ("Канун семнадцатого года", 3-е изд., Петроград, 1923 г.) "горели желанием помочь русской революции за счет германского штаба и были прекрасно организованы, снабжены деньгами, имели явки на пограничных со Швецией пунктах, паспортные бюро для снабжения документами немецких агентов", этот Кескула, оказывается, только с мая 1916 г. стал получать регулярное жалование в 20.000 марок в месяц. Его непосредственное начальством был Штейнвакс, агент штаба и вместе сотрудник Бергена. Другие агенты Штейнвакса по той же линии работы, Литчев и Клейн, получали: первый 6000 марок, а второй 700 марок в месяц (см. доклад Штейнвакса Бергену от 8 мая 1916 - документ номер 12 у Земана). Владимир Футран, создавший в голландии "Русскую лигу мира" и посылавший литературу (в том числе и "На чужбине") в лагери русских пленных в Германии и Австрии, получал всего 600 гульденов в месяц (см. доклад No 2026 фон Розена канцлеру от 18 мая 1917 г. - документ No 60 у Земана, а также письмо Красильникова, начальника тайной русской полиции в Париже от 5 октября 1915).
Наряду с ними Цивин получал 25000 марок в месяц, т. е. больше всех известных нам до сих пор агентов, за исключением Парвуса, о котором ниже. Кстати, Цивин действительно получил, как Вы пишете с октября 1916 г. три раза по 25000 франков, но Вы упустили из виду первый платеж в 25.000 произведенный ему 30 августа 1916 г. Кроме того, по возвращении из Осло, Цивин запросил еще 30.000 фр., в которых 6 марта 1917 г. ему было отказано, но уже через 10 дней, по получении сведений о революции в России, эта сумма ему была выплачена.
Таким образом, вряд ли Цивин мог рассматриваться немцами в качестве "мелкой сошки". Объяснил это сам Ромбах: ценность Цивина была в том, что он был единственным среди других агентов и посредников, активным членом ПСР (связь которого с германией его партия не подозревает) и таким образом может приносить большую пользу.
Что касается затрат в миллионах, то они появились главным образом после февраля 1917, вернее даже после отъезда Ленина в Россию. До февраля вряд ли немцы могли считать большевиков очень влиятельной партией, "организующей революцию", на которую стоило тратить миллионы. Правда, Парвус получал крупные суммы уже с 1915 года, отчасти и на большевиков. Но поле деятельности Парвуса покрывало не только русскую акцию. Парвус был формально германским социал-демократом, а к началу 1917 года сделался и германским подданным. Деятельность его многообразна: он издает "Die Glocke", создает "Институт изучения последствий войны", полунаучную, полукоммерческую организацию, в которой работают ганецкий и несколько других большевиков. Он оказал германии (и себе лично) большие услуги в Турции, вел пропаганду - через Раковского и др. в Румынии за удержание нейтралитета. Наконец, он оказал германскому правительству услуги в среде германских социал-демократов, среди датских и шведских профессиональных союзов (см. рекомендацию, данную Парвусу ст. секретарем Циммерманом в письме к германскому министру в Стокгольме от 9 мая 1917 - документ No 58 у Земена). А главное - это был человек совершенно иного калибра, не идущий ни в какое сравнение ни с кем из других "сотрудников", буквально завороживший Брокдорф-Ранцау и даже Циммермана (фон Ягов к нему относился осторожно).
Настоящие же миллионы все же пошли в Россию после февральской революции, и не только через Парвуса, но и непосредственно к большевикам. С.-ры, бывшие у власти, в средствах не нуждались ни для своих изданий, ни для поддержания своих профессиональных кадров.

М. Павловский

P. P. S. Мне вспоминается, что И. Троцкий, живущий сейчас в Нью-Йорке, был в 1915--16 гг. в Копенгагене, где-то потом писал об этом времени, в частности о высылке из Дании Ганецкого. Тогда создался комитет для защиты ганецкого, в который входил с.-р. Камков. Каким образом Камков мог проехать в то время из Женевы в Данию, не вызвав подозрений?



12. М. Н. Павловский - Б. И. Николаевскому*

Лозанна, 26 ноября 1962 г.
Дорогой Борис Иванович,
Получил Ваше письмо от 8 ноября и поражаюсь, как можете Вы справляться с такой перегруженностью работы...
1) Рубакин - я не знал, что он в свое время давал предательские показания. В конце 1880-х гг. ему было около 25--26 лет!.. Вместо фотокопий посылаю Вам для ознакомления в свое время приготовленные мною для печати копии, напечатанные на машинке. То, что у меня имеется, далеко не все. Рубакин, связь которого с немцами началась с октября 1915 г. и продолжалась почти до самой революции в германии, обозначался в переписке псевдонимом "Martel" [Мартель"]. При беглом просмотре документов я несколько раз встречал это имя, но полагал, что этот "Vertrauensmann**" касается французской акции. Так как я не отмечал ни дат, ни номеров микрофильмов, теперь этих документов уже не найти. Совершенно случайно, разбирая архивные документы Бернского посольства, я наткнулся на микрофильмы, снятые с досье "Akten zu Martel (Rubakin), 2 Band in Russland"***, L. 849/L. 244.000--244.046. Часть копий

*) Архив гуверовского института, кол. Б. И. Николаевского, ящик 496, папка 3. - Прим. Ю. Ф.
**) Агент (нем.) - Прим. Ю. Ф.
***) Документы по Мартелю (Рубакин), том 2, в России (нем). - Прим. Ю. Ф.
этих документов я при сем посылаю. Надписи сверху означают: P.R.O. - Public Record Office, London; G.F.M. - German Foreign Ministry; номер "4" дан документам германского посольства, далее указан номер катушки микрофильма - "reel* 364" и номер каждой страницы, снятой на микрофильм (frame)** - в данном случае от L.244.000 до L.244.046. (Однако часть микрофильмов этого досье явно вырезана - их не хватает.) Таким образом, если указать Public Record Office - знаки, помещенные мною сверху каждого документа, можно найти соответствующий микрофильм документа и таким образом идентифицировать его. главные из этой серии документов у меня имеются в фотостатах и могут служить доказательством подлинности документов, на случай их оспаривания заинтересованными лицами.
Далее, я хочу дать Вам некоторые сведения в качестве примечаний к каждому документу. Рубакин был связан с Ромбергом (немецким послом в Швеции).
а) Документ 244.001, 244.002, 244. 003 - обозначен датой 13 октября 1916 г. Это - несомненная ошибка: нужно читать 1915 г. Уже в последующих посылаемых документах год указан "1916", а в документе L.244.020 от 17 марта 1916 есть ссылка на доклад Ромберга "von 13 okt. v. J. Nr.

*) Катушка (англ.) - Прим. Ю. Ф.
**) Кадр (англ.) - Прим. Ю. Ф.
880"*, т. е. речь идет о первой встрече Ромберга с Рубакиным и где последний окрещен псевдонимом Martel. Что касается упоминаемого в докладе No 880 от 13 октября 1915 - "eine grosse Anklagenschrift gegen Russland"**, то здесь имеется в виду предложение Рубакина издать на многих европейских языках работу, основанную на документах, имеющихся в распоряжении Рубакина, о виновности России в начавшейся войне. Об этом свидетельствует позднейший документ L.244.042 от 6 декабря 1916 - доклад германского консула в Берне (не знавшего о связи Рубакина с посольством) о живущем в Clarens'е "Ник. Рубакине, принадлежащем к русской революционной партии", который "Soll in Besitzen diplomatischer Aktenstucke Sein, die aif die Kriegsursache Bezug haben".*** Связь с Руб[акиным] можно установить через поляка Пилсудского, брата "известного генерала".
Этот документ у меня имеется, но я его Вам не посылаю, т. к. он большого значения не имеет. Если нужно, можете сослаться на него в примечании, указавши на докум[ент] P.R.O.--G.F.M.--4--reel 364--L.244.042.

*) От 13 октября прошлого года (нем.) - Прим. Ю. Ф.
**) Важный обвинительный документ, касающийся России (нем.) - Прим. Ю. Ф.
***) Видимо имеет дипломатические документы, относящиеся к причине войны (нем.) - Прим. Ю. Ф.
b) в приложениях с документу L.244.001--L.244.001 дана под номерами L.240.005--244.013 биография Руб[акина], составленная им самим под заголовком "Quelques donnees biographiques sur la Dr. Nicolas Rubakin"* - по французски, а под номерами L.240.014--240.018 записка на нем. языке "Organisation einer Sozijlstischen (sic) antimilitaristischen Propaganda unter den russischen Kreigsgefangenen in Deutschland und Osterreich"**. В этой записке, напечатанной на машинке по-немецки (по-видимому, перевод с французского или русского, т. к. Руб[акин], кажется, недостаточно владел немецким языком) аппетиты Рубакина проявились сильнее, чем в личном разговоре с Ромбергом: здесь уже речь идет о 250.000 шв. франках. Эта записка у меня имеется в фотостате, я ее пока Вам не посылаю, т. к. предложение Руб[акина] было отвергнуто военным министерством и свидетельствует больше о намерениях Руб[акина], чем о его действиях.
c) документ L.244.020 - Циммерман Ромбергу - от 17 марта 1916 (выше упомянутый) говорит об эксперте по русской литературе Cosack'е. В других документах этот Harald Cosack*** идентифицируется как
*) Некоторые биографические данные о д-ре Николае Рубакине (фр.) - Прим. Ю. Ф.
**) Организация социалистической (!) антивоенной пропаганды среди русских военнопленных в германии и Австрии (нем.) - Прим. Ю. Ф.
***) Гаральд Козак. - Ю. Ф.
Altdorfer*. Кто этот Altdorfer, я так и не доискался. Доклады (отзывы) Cosack'а о брошюрах Рубакина я не привожу. Они составляют документы L.244.021, L.244.022, L.244.023 и 244.026. Как курьез укажу, что в брошюре "Военная бюрократия" (в свое время появившейся в "Русской мысли", янв. 1916 г.) речь идет о коррупции военных бюрократов, "большая часть которых не русские, а немцы" ("viele Nichtrussen, insbesonders Deutsche"**). Cosack эту брошюру забраковал и ее вернули обратно Рубакину - Erlass*** от 1 марта 1916 г. и доклад 23 февраля No 330, на которые ссылается Циммерман, мною не разысканы.
d) Документ L.244.024, Циммерман Ромбергу от 27 марта 1916 - о покупке "авторских прав" Рубакина на брошюру "Воля Аллаха" - за 2000 frs.****
e) Документ L.244.025 - Военное министерство канцлеру Бетм.-гольвегу от 15 апреля 1916 - предложение Мартеля о пропаганде в лагерях военнопленных отклоняется, ибо эта пропаганда уже налажена самим министерством.
f) Документ L.244.037 от 23 мая 1916 г. - личное письмо пом. статс-секретаря Штумма - Ромбергу, в связи с отклонением военным министерством предложения Рубакина. Письмо Ромберга Штумму от 14 мая 1916 и Erlass от 15 мая No 286, на которые ссылается Штумм, мною не разысканы. Они находятся среди документов под номерами (микрофильмов) от L.244.026 до L.244.036, которые в микрофильм. катушке 364 - не помещены (или, вернее, по некоторым признакам, вырезаны). В связи с тем, что Штумм пишет об особой газете для военнопленных, не следует заключать, что если здесь имеется в виду журнальчик "На чужбине", что он издавался на германские деньги. Среди документов Бернской миссии имеются 2 документа, которые устанавливают обратное, т. е. что "На чужбине" не пользовался никакой субсидией от немцев (при сем прилагаю копию). В свое время я просмотрел все вышедшие номера "На чужбине", издававшиеся с 1/14 января 1916 до 12/25 апреля 1917 г. ежемесячно (всего 15 номеров, у меня имеется их

*) Альтдорфер. - Прим. Ю. Ф.
**) Много нерусских, в особенности немцев (нем.) - Прим. Ю. Ф.
***) Указ (нем.) - Прим. Ю. Ф.
***) Здесь и далее имеются в виду швейцарские франки. - Прим. Ю. Ф.
оглавление). Это был наивно-провинциальный журнальчик, из номера в номер тянувший
скучнейшие статьи вроде "Крестьянство и земельный вопрос" или перепечатки из русских газет. Военнопленным было скучно, и они просили давать речи в гос. Думе Милюкова, Керенского и др. - В. М. Чернов поместил в этом журнальчике только одну статью "Болгария и Россия" во 2-м номере. Статья эта появилась во 2-м номере (февраль 1916 г.), когда Чернова уже не было в Швейцарии (он и Камков уехали в конце января 1916, когда прекратилась из-за недостатка средств "Жизнь"). Когда начались в июле 1917 нападки на В. М., гл. образом в "Речи", Чернов в своих объяснениях сам забыл название своей единственной статьи и указал статью "Руку протянул" (которой нет в журнале). Это дало повод к новым нападкам. - Средства на издание "На чужбине" были ничтожные: даны отчеты с 1.I.1916 по 1.I.1917 приход 6.851.93 фр., расход 6.394.52 и с 1.I.1917 по 1 апреля 1917 - 3.208.70. - Доход составлялся из пожертвований в Швейцарии, Лондоне, Нью-Йорке, продажи картин, подписн. листов, лотереи и проч. - Нужно еще добавить, что Цивин вступил в сношения с немцами в сентябре 1916, т. е. через 9 месяцев после того, как начало выходить "На чужбине".
g) Документ L.244.039--244.040. Это написанное от руки письмо Руб[акина] к Ромбергу от 5 окт. 1916. По-видимому, текст письма написан не Рубакиным, т. к., как я указывал выше, Руб[акин] не был особенно силен в нем[ецком] языке. Но подписан текст Рубакиным (письмо написано готическим шрифтом, а подпись "Dr. N. Roubakin" латинским, и кроме того, по-немецки его фамилия пишется Rubakin, он же подписался по-французски "Roubakin". В письме для "конспирации" (довольно примитивной и у Руб[акина], и у немцев, где его часто именуют "Martel-Rubakin") он особенно подчеркивает, что книги "строго научные" (в своем докладе о пропаганде в лагерях военнопленных, отвергнутом военным мин[истерст]вом [германии], он предлагал так назвать предлагаемые им библиотеки). Письмо устанавливает, что проект Ромберга в письме от 13.X.1915 предложить за 5.000--10.000 frs. составить создать 2--3 пробных библиотеки был приведен в исполнение.
Есть у меня еще неск. документов по этому делу, но и того, что я посылаю, вполне достаточно, чтобы определить, стоит ли их публиковать. В сущности уже первый доклад Ромберга о его первой встрече с Рубакиным вполне обрисовывает то, чего искали обе стороны от их сотрудничества.
Кескула - Вы, помнится мне, писали о том, что вышли воспоминания Кескулы. Не откажите сообщить название и издательство, я бы хотел их приобрести.
Привет и всего лучшего.


13. Г. М. Катков - Б. И. Николаевскому*

[Без даты]
Многоуважаемый Борис Иванович,
Спасибо за Ваше письмо.
С удовольствием сообщаю Вам подробности моего столкновения с господином Рютером. Он был секретарем секции, на которой обсуждалось поведение немецкой социал-демократии во время первой мировой войны. На утреннем заседании председательствовал профессор Бернардт Шмитт. Я записался на выступление в прениях по докладу Чарлса Блоха (Израиль). В прениях по предыдущим докладам некоторыми советскими историками, в частности Степановой, говорилось о беспринципности германской социал-демократии, шедшей на компромисс с германским имперским правительством, тогда как Ленин всегда держался принципиальной линии и не шел на компромиссы ни с каким империалистическим правительством какой-либо из воюющих стран. На эту точку зрения я хотел возразить, что если германские социал-демократы сотрудничали со своим правительством в целях свержения царского режима в России, то и большевики со своей стороны не отказались в критический момент от финансовой помощи германского правительства в их борьбе за свержение "власти империалистов и капиталистов".

*) Ящик 486, папка 3. - Прим. Ю. Ф.

Когда я должен был говорить, гернардота Шмитта сменил на председательском месте Рютер. Аудитория была довольно многочисленная, включая несколько десятков советских и восточноевропейских историков, среди которых я заметил академика Минца. Мое выступление, по моим расчетам, давало мне возможность процитировать отрывок из телеграммы Кюльмана, которая Вам, конечно, известна и за напечатание которой я подвергся окрику в "Вопросах истории" как распространитель "очередной фальшивки". Рютер видел, что я входил на трибуну с книжкой Земана в руках. Времени у меня было всего пять минут. Как только я дошел до места, когда я собирался цитировать телеграмму Кюлманна, Рютер прервал меня, сказав, что я говорю не на тему, так как мы обсуждаем немецкую социал-демократию, а не большевиков. Я замешался, и вместо того чтобы цитировать документ, напомнил Рютеру, что связь с большевиками поддерживалась через посредство немецких социал-демократических деятелей, в том числе Парвуса. Но как только я вернулся к теме и снова упомянул об отношении советских историков к данным документам германского министерства иностранных дел, Рютер снова остановил меня, пространно объясняя, что я вышел за пределы рассматриваемой темы.
При этих обстоятельствах я заявил, что отказываюсь от слова. Еще пока шел мой спор с Рютером, профессор Сеттон-Ватсон подал записку в президиум, протестуя против поведения председательствующего. После меня слово было предоставлено Рютером академику Минцу. говоря по-английски, он выразил удовлетворение в том, что председатель меня остановил. Советские ученые, по словам Минца, согласились принять участие в работах конгресса в уверенности, что вопросы будут разбираться в научной плоскости, и Минц был удивлен, что с "этой высокой трибуны" ему пришлось слышать "грязную ложь". На этом слове Рютер остановил Минца, прося его повторить то, что он сказал, так как он, Рютер, де не расслышал. Минц смутился и закончил, сказав, что легенда о немецких деньгах Ленина давно опровергнутая ложь, которую теперь могут распространять только бывшие нацисты.
Минц кончил под аплодисменты части аудитории. В тот же вечер я обратился с письмами к председателю конгресса сэру Чарлсу Уебстеру и профессору Бернардту Шмитту, прося их обеспечить опубликование текста моего выступления в протоколах конгресса. На следующий день я получил устное заверение, что так будет сделано, от профессора Шмитта. С Рютером я не разговаривал и против выступления Минца не протестовал, так как бессмысленно протестовать против лая шакалов и воя гиен. Сообщение об этом инциденте появилось в "Дейли Телеграф" а также, как я слышал, в "Нейе Цюрихер Цейтунг" и в ряде голландских газет. Посылаю Вам переписанные два отрывка из "Дейли Телеграф", текст моего ответа на письмо в редакцию Рютера, а также восстановленный текст моего выступления на конгрессе, каким он должен был бы быть, если бы не было вмешательства Рютера. Текста письма Рютера, появившегося в "Телеграфе" 13 сентября, у меня под рукой не оказалось. Я надеюсь, что этот подробный отчет удовлетворит Ваше любопытство к этому незначительному, но довольно характерному инциденту.
На днях в Америку на один месяц поедет мой большой друг Макс Хейуард, и он с Вами надеется встретиться, и я прошу его при этой оказии выяснить один или два вопроса, касающихся событий семнадцатого года, которые меня давно интересуют. Один из них касается некоего Цивина, имя которого упоминается и в книжке Земана*. По некоторым сведениям, которые мне не удалось проверить, Цивин был по возвращении из Швейцарии (через Англию, якобы в сопровождении жены Чернова?) арестован при Временном Правительстве. Известна ли Вам его дальнейшая судьба? Он несомненно был немецким агентом в самом простом и точном смысле этого слова. Летом семнадцатого года он был очень тяжело болен, но сведений о его смерти у меня нет.
Искренне Ваш
Георгий (Михайлович) Катков



*) И в статье Д. Шуба в "Новом журнале". [Прим. Г. М. Каткова.]




14. Б. И. Николаевский - Г. М. Каткову

27 декабря 1960 г.
Многоуважаемый георгий Михайлович,
спасибо за письмо о "деле Рютера", пересланное с М. Хейвардом. Очень интересно и очень печально. Жалею, что нет письма Рютера. Знать его мне необходимо, т. к., боюсь, придется обо всем этом деле писать. Между прочим, Хейвард мне сказал, что И. М. Берлин считал, что выносить это дело в печать едва ли следовало. Какие у него мотивы?
Относительно Цивина здесь собраны довольно подробные данные. Настоящим партийным деятелем он не был: за границу выехал учиться (в консерватории, Милан), вел веселую жизнь, большой успех у женщин, кутежи. По атмосфере тех лет - связан с эмигрантами, причислял себя к эсерам. Жена его жива, теперь в Швейцарии, замужем, имеет дочь на выдании и больше всего боится, что история первого мужа станет известна и повредит ее (не его) дочери. Но в общем известно следующее:
а) его доклады немцам показывают, что весь материал он брал из газет, никаких своих сведений не имел; австрийцы были правы, отказавшись от него, немцы тратили деньги без пользы для себя;
б) его поведение навлекло подозрения, был его допрос у Натансона. В точности дело неизвестно. По-видимому, он показал, что спекулировал и занимался контрабандной поставкой резины в германию;
в) почти несомненно, что он давал деньги на какое-то эсеровское издание, по-видимому, на "На чужбине" (есть указания, что оплачивал бумагу);
г) в Россию он ехал действительно с тогдашней женой Чернова (она жива - здесь), но это была целая партия, не только они;
д) в России в 1917 Г. был эсером, жил у богатого родственника, какого-то Багрова, после октября перешел к большевикам, был каким-то комиссаром не то на Северном Кавказе, не то в Крыму, нажил туберкулез и умер вскоре после окончания войны. Агентом он был сначала австрийским, затем немецким. Ездил в лагеря военнопленных в германию - во всяком случае один раз.
Это, кажется, все, что я знаю о нем. Но я делом специально не интересовался. Если нужны еще какие-либо справки, напишите. Но, судя по всему, это человек не высокого полета. Вообще: мне кажется, что наиболее интересной и исторически важной была работа не немецкого, а австрийского штаба, который свою подготовку к войне начал с 1908--10 гг. Но секретный архив австрийского штаба вывезен большевиками. [...] Лучшие пожелания...


15. Г. М. Катков - Б. И. Николаевскому

13 марта 1961 г.
Многоуважаемый Борис Иванович,
По ошибке очевидно забыл вложить обещанную вырезку из "Daily Telegraph". Прилагаю сейчас. Тем временем получил от комитета Стокгольмского Конгресса сокращенный текст моего выступления, прерванного Рютером. Текст составлен добросовестно и упоминания об инциденте нет. Не знаю напечатают ли они и выступление Минца, в котором он меня обругал нацистом.
Отдельно посылаю второй выпуск St. Antony's Papers о Soviet Affairs с работами Footman, Ellis и моей, о Кронштате. Только что сдал в печать работу для третьего выпуска об убийстве Мирбаха. В ней привожу основания в пользу предположения, что Мирбах был убит Блюмкиным и Андреевым с ведома большевиков и вероятно самого Ленина. Левые эсеры оказались здесь жертвой провокации большевиков (не в первый и не в последний раз).
Летом собираюсь в Женеву на конференцию по советской историографии и очень надеюсь Вас там встретить.
Искренне Ваш,
Георгий Катков



16. Г. М. Катков - Б. И. Николаевскому

12 марта 1962 г.
Многоуважаемый Борис Иванович,
Простите, что не ответил Вам прямо на Ваш запрос о некоем Байере, упоминаемом в книжке Земана, но Вам писал об этом мой "поднадзорный" Шарлау. С тех пор прошло некоторое время, и у нас появились новые соображения относительно подлинной личности того агента, которого, явно условно, немцы в своей переписке называли "Байером". Нам все более и более кажется, что его можно отождествить со швейцарским левым социал-демократом Карлом Моором. Шарлау проверил движения Байера, который явно то же самое лицо, что и не названный агент военного атташе в Берне Нассе, и нашел, что они в общем совпадают с тем, что мы знаем о передвижениях Карла Моора.
Карл Моор, уроженец Австрии или германии, стал швейцарским гражданином и одно время издавал в Берне газету. По приезде Ленина и Крупской в Швейцарию в 1914 он содействовал им в устройстве своих паспортных дел. Сношения между Моором и Лениным шли через Шкловского. Об этом посмотрите в письмах Ленина - 3-е издание и Ленинский сборник, том 11. Согласно сообщению Нассе от 9 мая 1917 года, Байер пытался связаться с большевиками тоже через Шкловского. Карл Моор считался состоятельным человеком с деловыми связями, что совпадает с характеристикой Байера. В 1917 году Байер, по целому ряду сведений в немецких документах, должен был ехать в Россию, и мы знаем, что Моор был в России, когда на Ленина было совершено покушение, при котором был ранен Платтен.
Моор несомненно предлагал деньги большевикам, о чем есть упоминание в протоколах Центрального комитета в августе 1917 года. Предложение было отклонено, но в примечаниях к протоколам говорится, что впоследствии Истпартом было выяснено, что деньги эти действительно принадлежали Моору, неожиданно тогда получившему значительное наследство. В 1919 году Моор оказывается в Берлине, где он содействует освобождению Радека из тюрьмы и налаживает для Радека политические связи.*

*) См. статью Радека в "Красная новь" 1926 г. - Прим. Г. М. Каткова.


Любопытно, что в примечании к Ленинскому сборнику, том 11, сообщается, что "последние годы" Карл Моор проживал в доме для престарелых революционеров имени В. И. Ленина. В том же примечании он политически охарактеризован, как оппортунист.
Мне кажется, что провести отождествление Байера с Моором будет вероятно возможно, но потребуется еще немало труда. Может быть, Вы были бы так добры сообщить нам Ваши авторитетные соображения по этому поводу. Может быть Вы даже встречали Моора? Он много старше Вас (родился в 1852 году).
Помнится, когда мы виделись в Женеве, Вы меня как-то спрашивали о князе Бебутове. До сих пор руки не доходили до того материала, который у нас имеется в микрофильме из немецкого министерства иностранных дел. Но теперь, наконец, мне удалось кое-что выяснить. Впервые германское министерство иностранных дел заинтересовалось Бебутовым после того, как посланник в Копенгагене, Брокдорф-Ранцау, сообщил 21 июля 1916 года, что в Стокгольме объявился русский князь Бебутов, который до тех пор с начала войны проживал в германии, а теперь возвращается в Россию. Брокдорф-Ранцау узнал об этом через некоего Шваба, немца, проживавшего в Стокгольме, и потому он обратился в Копенгаген.
Шваб сообщил, что с Бебутовым он уже был связан в германии и что Бебутов предлагает свои услуги для посредничества между Россией и германией. По словам Шваба, Бебутов видный член кадетской партии, бывший член Первой Думы, пожертвовавший значительную часть своего большого состояния на политические и гуманитарные цели. Шваб рекомендовал Бебутова одному германскому учреждению в Швеции (не посольству), но это учреждение не приспособлено к использованию знакомства с Бебутовым. Бебутов хотел бы, по словам Шваба, войти в сношения с авторитетным лицом, могущим его информировать о направлении германской политики.
На запрос Брокдорф-Ранцау министерство иностранных дел ответило 23 июня, что по полученным в министерстве сведениям князь Бебутов человек ненадежный и что на его предложение не будет дано согласия. Этим дело не кончилось, и Луциус и Брокдорф-Ранцау выразили сожаление о том, что на предложение Бебутова нельзя ответить согласием, и продолжали информировать министерство о дальнейших проектах предприимчивого грузинского князя. Переговоры с ним велись через посредство стокгольмского банкира Боккельмана. Большое впечатление на германских дипломатов производил тот факт, что Бебутов был принят у Неклюдова и что он установил тесную связь с небезызвестным Колышко, который уже много месяцев был информатором Луциуса.
Как и Колышко, Бебутов отнюдь не хотел попасть в положение платного агента, хотя по словам Боккельмана, он готов был принять некую мзду и средства на различные предприятия. Основным проектом Бебутова было раздобыть средства на покупку трех русских газет - "Нового времени", "Русских ведомостей" и "Дня". Постепенно курс этих газет можно было бы изменить в духе подготовки сепаратного мира с германией. Бебутов много хвастал своими еврейскими связями, уверял, что в его предприятии смогут принять участие Бродский-Рубинштейн (по-видимому, "Митька"). Это немножко охладило немецких дипломатов, так как они считали, что при антисемитском курсе русского правительства семитофильская репутация Бебутова может ему повредить. На все это предприятие с газетами Бебутов считал, что потребуется около 10.000.000 рублей. Несколько разочаровало немцев также неумное поведение Бебутова при встрече с думской делегацией у Неклюдова. Там Бебутов так распинался, доказывая благоприятное положение в германии, что Неклюдов предупредил думцев, о том, что он может быть просто немецкий агент. Это сообщил Боккельману Колышко. Бебутов долго не решался после этого ехать в Россию, боясь, что его там арестуют.
Из всего этого и еще многой дребедени, содержащейся в немецких документах (WK2 geheim Bd 19, 20, 21) ясно, что Бебутов, еще находясь в германии, был в связи с агентурой немецкого генерального штаба. Он даже называл некого Браумюллера, представителя генерального штаба, с которым он был в связи в Берлине. Эти военные пробовали передать Бебутова министерству иностранных дел, но оно предпочло не иметь с ним прямых связей, а действовать через свое подставное лицо, банковского директора Боккельмана. Никакого указания на то, что Бебутову были отпущены средства на его проект с газетами, нет.
Любопытно, что Бебутов рассчитывал использовать горького в качестве сотрудника купленных им или выпускаемых взамен купленных газет. Этот проект в значительной степени совпадает с проектом Колышко, в котором был заинтересован Штиннес. Что касается еврейских связей Бебутова, то следует отметить, что как видно из всеподданейшего доклада Бетман-гольвега кайзеру, связь между немцами и Рубинштейном была налажена независимо от Бебутова. Бетман-гольвег сокрушается о том, что "эта многообещающая личность интернирована в Петербурге при облаве на евреев" (телеграмма кайзеру 16 августа 1916 г.).
Я еще не полностью использовал имеющийся о Бебуте материал, так как часть его находится в совсем другом отделе немецких архивов, но я думаю, что в основном я Вам сообщил самое важное из того, что в документах есть.
Очень был бы Вам благодарен за сообщение материала, если он у Вас имеется, о деятельности Маргулиеса как до войны, особенно в Константинополе, так и во время войны, когда он работал в Союзе городов и Военно-промышленном комитете. О связи Бебутова с масонами в немецких документах нет ни одного слова.
Рад буду получить от Вас весточку.
Искренне Ваш
Георгий Катков

17. Б. И. Николаевский - Г. М. Каткову

24 марта 1962 г.
Многоуважаемый Георгий Михайлович,
спешу ответить на Ваше письмо от 12 марта. Оно пришло одновременно с письмом от А. Балабановой, которую я запрашивал о том же Мооре. Она, конечно, никогда большевиками в такого рода дела не была посвящаема, и в качестве настоящей наивной идеалистки многого из того, что творилось вокруг, не замечала. Но к Моору она и тогда относилась с недоверием и зимою 1917--18 гг. в качестве секретарши Циммервальдского объединения вернула ему обратно тысячу крон, которую он принес в качестве пожертвования для кассы Циммервальда. Она дает еще целый ряд таких деталей и резюмирует: "Я думаю, Вы правы, идентифицируя Байера с Моором". Просит ставить конкретные вопросы, заявляя, что "целиком в Вашем распоряжении". Если что вспомнит, расскажет. Пишет, что в Швецию и затем в Россию с Моором приезжала "одна швейцарская социалистка" - думаю, жена Роберта гримма, которая, как Вы знаете, была большевичкой.
Я лично Моора никогда не встречал, но слышал о нем очень многое (особенно от Теодора Либкнехта, никак не могу найти большое письмо последнего).
Связи Бебутова с немцами (в частности, с Эрцбергером) интересно освещает Фриц Фишер в недавно вышедшей книге "гриф нах дер Вельтмахт". Читали? Надо. говорил ли я Вам, что у меня имеется подлинная рукопись воспоминаний Бебутова (свыше 2 тыс. листов), в котором он подробно рассказывает о своем масонстве? Но она закончена в Берлине, в начале войны. Думаю, план покупки газет - чистая спекуляция. В частности, относительно горького. Есть у меня и рукопись неизданных воспоминаний Колышко, но я ее до сих пор не прочел: огромная, масса воды.
Про Маргулиеса я ничего не слышал, т. е. об его связях с немцами. Верно ли это? Какие основания для такого предположения?
Если имеете вопросы, которые полезно поставить Балабановой, напишите срочно.
Не попадалось ли Вам в архиве имя Арнольд Рубинштейн? В годы войны был эмигрантом (польским социал-демократом) в Берне. Затем один из виднейших деятелей секретного аппарата Коминтерна - первый резидент последнего на западе (в германии, но с функциями на всю Западную Европу). Мне важно выяснить, имел ли он связи с немцами в годы войны, т. к. я уверен, что в качестве резидента Коминтерна он перенял какую-то часть секретного немецкого аппарата. Знаете ли Вы что-либо об острой борьбе внутри этого аппарата в первые послевоенные годы между сторонниками просоветской и профранцузской ориентаций? За последнюю были генерал М. Гофман, Арнольд Гехберг и даже Людендорф.
Лучшие приветы и пожелания!

18. Г. М. Катков - Б. И. Николаевскому

13 июня 1962 г.
Многоуважаемый и милый Борис Иванович,
Большое спасибо Вам за обстоятельное письмо, на которое долго не мог собраться ответить. Но как Вы знаете, скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается, и прежде чем беспокоить Вас и старушку Балабанову как-то хотелось выяснить вопрос о том, был ли действительно Карл Моор немецким агентом или нет. Отождествление его с Байером мы провели сравнивая передвижения обоих лиц, но несмотря на все изыскания никакого указания на связь Моора с немецким посольством в Берне мы в документах найти не могли. Там говорится лишь о Байере. Но неожиданно весь вопрос выяснился с совершенной ясностью на основании печатного источника, а именно, воспоминаний густава Майера, вышедших по-немецки в 1949 году, уже после его смерти. Это тот самый Майер, который издал письма Лассаля и биографию Энгельса. Он во время войны работал на германское министерство иностранных дел в качестве эксперта и был в связи с тем самым Нассе, который был военным атташе в Берне и поддерживал связь с Байером. густав Майер сообщает, что Карл Моор был одним из главных сподручных Нассе во взаимоотношениях с русскими эмигрантами в Скандинавии. Что Нассе пользовался адресом Майера для сношений с Карлом Моором, но что в характер этих сношений он Майера не посвящал. Все это относится к лету 1916 года, когда сам Майер проживал в Стокгольме, где часто бывал в доме, где жили Радек и ганецкий с женами. Все, что Майер от Радека узнавал, он сообщал в министерство иностранных дел в Берлине Диего фон Бергену. В воспоминаниях Майера масса интереснейших подробностей, и меня удивляет, почему на них так мало было обращено внимания. Я о них узнал только через моего ученика Шарлау.
Теперь относительно связи Карла Моора, с одной стороны, с германским министерством иностранных дел, с другой - с большевиками, все более или менее ясно; и мы имеем налицо еще один из каналов, о которых говорит в своей телеграмме от 3 декабря 1917 года Кюльманн. Но интересно было знать побольше о личности Карла Моора. По словам Майера, это вымышленное имя: происходит Моор из дворянской семьи в Франконии. Они были баронами, выходцами из Франции, но настоящей их фамилии Майер не сообщает. Интересно было бы знать, что побудило Моора сблизиться с русской социал-демократической эмигрантской средой, какую репутацию он имел до войны, располагал ли он собственными средствами, или же зарабатывал деньги на жизнь? Когда и в какой форме он предлагал деньги Балабановой, как к нему относились в среде швейцарских социал-демократов, почему он перестал издавать "Бернер Тагвахт", и наконец, нет ли кого-нибудь в живых, кто бы его знал?
Если бы Балабанова могла оказать нам в этом содействие, мы бы управились как-нибудь с деятельностью Моора в 1916--20 гг. А вот, что произошло после, как и почему Моор попал в почетную богадельню в Москве будучи оппортунистом, не совсем понятно. Через чье посредничество это было устроено, и поддерживал ли Моор какую-нибудь связь с заграницей со своими товарищами по партии в Швейцарии и в германии в конце 20-х и 30-х годов? Это, конечно, было тоже очень интересно определить. Может быть Вы и тут нам поможете советом?
За последние недели тут у нас возник один вопрос, где я чувствую Ваша помощь была бы, вероятно, еще важнее и существеннее, чем в вопросе о Мооре. Дело касается положения Рязанова в 1915--16 гг. Как Вам вероятно известно, он проживал в Вене, где ему оказывали покровительство разные лица из академического и чиновнего мира, в том числе Шобер, который позже был начальником полиции в Вене. В 1915 г., или даже может быть еще в самом конце 1914 г. проездом в Вене был Парвус, и тогда он по старой дружбе останавливался у Рязанова. Шобер всегда интересовался русской эмиграцией, и если мне не совсем изменяет память, как-будто Керенский как-то рассказывал, что Шобер хвастал тем, что он оказывал финансовую поддержку Троцкому в 1912--14 годах. Поскольку вся затея немцев по использованию революционной эмиграции в своих целях как-будто зародилась в Австрии, как вариация на тему о поддержке сепаратистских движений, возникает вопрос, каково было положение Рязанова в этой связи и какому давлению он подвергался со стороны Парвуса, с которым его связывали давняя политическая и личная дружба. Может быть Вам об этом что-либо известно, чем Вы могли бы с нами поделиться?
И наконец, еще третий пункт, интересующий лично меня. Недавно мне попалась книжка о рабочем движении в России во время первой войны, изданная Флеером под общей редакцией Лозовского в 1925 году. Она содержит обильный полицейский материал о рабочих группах при военно-промышленных комитетах. Несколько смущает меня отсутствие координации и ссылок на матералы, напечатанные Шляпниковым в его "Кануне 1917 года". Чем это объясняется и что из себя представлял Флеер как архивист?
Но пора кончать, и так я Вас забросал вопросами, а ничего толкового по поводу Вашего Рубинштейна я не нашел и сообщить не могу. Буду очень благодарен Вам, если бы вот кратко подтвердили получение этого письма и сказали бы мне, на что я могу рассчитывать в смысле ответов на все мои вопросы, а на что Вы ответить определенно не сможете. Все лето просижу в Оксфорде, почти безвыездно.
Искренне Ваш,
Георгий Катков

19. Б. И. Николаевский - Г. М. Каткову

23 июня 1962 г.
Дорогой Георгий Михайлович, [...]
О Карле Моор мне много писал и рассказывал Теодор Либкнехт, который его считал прикосновенным к деятельности правых немецких милитаристов. Моор действительно псевдоним, Либкнехт сообщал настоящую фамилию, но я забыл. В Швейцарии он появился с середины 1880-х гг., с самого начала был агентом немецкого штаба для обработки специалистов, начал издавать какую-то газетку - но мне вспоминается, что речь шла не о Берне, а о Базеле - для установления связей главным образом среди французских социалистов, но интересовался он и другими социалистами. По словам Теодора Либкнехта, его отец [Вильгельм Либкнехт] подозревал (или даже был уверен), что Моор старался проникнуть в редакцию нелегального немецкого "Социал-демократа", который тогда выходил в Цюрихе. Прошлое было темное: на родине [Моор] социал-демократом не был, уехал в связи с какими-то похождениями по женской части. говорил, что имеет состояние, но Теодор Либкнехт считал [это] вздором и был уверен, что [Моор] живет на деньги военного ведомства. Похождения по женской части продолжались и в Швейцарии, но Моор давал средства на издание социал-демократической газетки, прикармливал социал-демократическую публику и давал по мелочам взаймы, оказывал разные другие услуги и постепенно создал положение.* Сам
*) Так в документе. - Прим. Ю. Ф.

писал мало и плохо, теоретически стоял совсем не высоко.
Деньги Циммервальдской комиссии предлагал (1000 шведских крон) зимой 17--18 гг., когда Балабанова была секретарем комиссии.Что он был издателем "Бернер Тагвахт", я не уверен. Во всяком случае этот последний орган не прекратился - он выходит и поныне, поэтому я думаю, что орган, который издавал Моор, назывался иначе. Я должен найти письма Либкнехта, но у меня такой огромный архив, что на приведение его в порядок нужны недели работы. Балабановой я напишу, но она очень стара и писать ей трудно (около 85 лет). Хотя написала теперь мне воспоминания о Ленине и Первом конгрессе Коминтерна как она их видит в новом свете.
Рязанов в предвоенные годы имел стипендию проф. Менгера для работы над историей Первого Интернационала, которую ему устроил Каутский и др. Жил он то в Берлине, то в Вене. Подготовил и издал у Дитце тт. 5 и 6 "Литературного наследства" Маркса и готовил 2 тт. документов о Первом Интернационале (были набраны и оплачены, но из-за войны не вышли). Кроме того у него жена была из состоятельной семьи. Рязанов уже в 1910--12 гг. был известен как историк социал-демократического движения и сравнительно обеспечен. В Вене жил потому, что там была лучшая библиотека по истории социализма - собрана Менгером (теперь в Москве, главным образом по ней составлена известная библиография Штайхаммера, 3 тт., лучшая до сих пор).
О Троцком я теперь не говорю, но знаю (имею документы), что он дико нуждался именно в 1912--13 гг. (ему посылал деньги Аксельрод, около того времени продавший свое кефирное заведение). С Парвусом Рязанов был знаком по Одессе - чуть ли не оба они учились в одной и той же гимназии. Парвус был немного страше.
Книгу под ред. Лозовского я знаю. Отсутствие координации с Шляпниковым объяснялось, вероятно, острой борьбой между Шляпниковым и Лозовским, который в это время еще был умеренным, но склонным к скользким дорожкам (отсюда и работа в Профинтерне с Катаямой и др. паназиатами. [...]


20. Б. И. Николаевский - Г. М. Каткову

3 февраля 1963 г.
Многоуважаемый Георгий Михайлович,
получил два экз. сборника - большое спасибо. Счета не приложено, но я полагаю, что сумма не превышает 10 дол., каковые при сем прилагаю.
С большим интересом прочел Вашу статью, но не убежден в правильности Вашего основного тезиса. Для меня несомненно, что это убийство поставило большевиков в такое трудное положение, что сознательно вызывать убийство они не хотели*. Но, конечно, загадок вокруг этого дела очень много, и Ваша попытка в них разобраться весьма полезна.
Кстати, обратили ли Вы внимание, что показания Дзержинского теперь печатаются не по подлиннику, а по фотокопии, хранящейся в архиве Дзержинского. Это подтверждает рассказ об уничтожении архива ВЧК.
Знаете ли Вы, что около этого времени левые с.-р. планировали убийство Вильгельма? Для этой цели один видный с.-д.** ездил в германию и вел там разведку.
Всего доброго!
*) Речь идет о статье Г. Каткова "The Assassination of Count Mirbach" ("Убийство графа Мирбаха"), опубликованной на английском языке в 1962 году в третьем номере журнала "Soviet Affairs" (США), стр. 53-94, где Катков впервые аргументированно подвергает сомнению общепринятую версию о том, что Мирбаха убили левые эсеры. - Прим. Ю. Ф.
**) Так в тексте. - Прим. Ю. Ф.

21. Б. И. Николаевский - Г. М. Каткову

4 апреля 1964 г.
Многоуважаемый Георгий Михайлович,
как Вы, наверное, слышали, я с февраля перебрался в Стенфорд, работаю в институте гувера, на который и прошу мне писать.
"Северное подполье" я от Вас получил, но при посылке не было никакого счета. Большое спасибо, но сообщите при случае, кому я должен платить.
Что у Вас нового? Я немного расхворался, два раза лежал в больнице, а теперь меня готовят к операции (должна быть в мае).
Я очень просил бы Вас написать, что нового на фронте исторических раскопок. Читали ли Вы статью Шюддекопфа в т. 3 ганноверского "Архива"? Странная статья. С одной стороны, она точно устанавливает, что "Байер", работавший на Нассе, это - Карл Моор. И в то же время автор делает этого Моора своим героем. Здесь политика смешалась с историей, и получается плохая история, пытающаяся стать основой скверной политики.
Буду очень благодарен, если напишете, и скоро, т. к. я должен писать об этом.
Лучшие пожелания. Жму руку.

22. Б. И. Николаевский - HEINE FRITZ'у*

12 октября 1964 г.
Дорогой Фриц, [...]
Твое письмо меня не убедило, - и не могло убедить: ты пишешь с чужих слов, не проверив фактов, которые я приводил в моем письме к Эккерту от 18 апреля сего года. Вопрос не о "Майнунгсфершиденхайт" между мною и Шюддекопф (Schuddekopf). Этот господин превосходно знает, что Карл Моор (Moor) был тайным агентом немецкой военно-политической разведки, засланным в лагерь социалистов. На стр. 232 "Архива" он меня обвиняет в том, что я неправильно называю Моора "платным агентом немецкого шпионажа" (прим. 22), а на стр. 236, прим. 31, сам приводит документальные доказательства этой деятельности К. Моора. Шюддекопф напал на меня, заведомо зная, что я написал чистую правду, и притом не выступил против Моора в печати, а написал в частном письме к этому самому Г. Шюддекопф, в ответ на его повторную просьбу, причем Шюддекопф себя рекомендовал сотрудником социалистической печати. Проверь факты, и ты увидишь, что я говорю правду.

*) Ящик 482, папка 21. - Прим. Ю. Ф.


Это поведение Шюддекопфа и как историка, и как политика явно нечестное. Тем важнее установить, какую цель он ставит? Его статья - настоящее прославление Карла Моора, который, как устанавливает сам Г. Шюддекопф, был секретным агентом военно-политической разведки Вильгельма II. Зачем Г. Шюддекопф это делает? Он защищает ту политику, которую проводил К. Моор и начальство последнего по линии указанной разведки. Какой была эта политика? Политикой дружбы между Бендельштрассе и Кремлем, политикой союза ген. Шляйхера (Schleicher) со Сталиным. Он превосходно знает, что именно эта политика взорвала демократическую. германию, что именно она подготовила войну 1939--45 гг., и он все же проповедует возврат к этой политике. Именно таков смысл всего, что напечатал Шюддекопф. Проверь. И эта проповедь печатается в изданиях социалистов! Можно придумать более чудовищную комбинацию?
Ты пишешь, что проф. Г. Эккерт (G. Eckert) высоко меня ценит. Я не знаю его лично, но факты говорят, что эта "высокая оценка" находит весьма своеобразное выражение: он отказался печатать мой ответ большевистским историкам, хотя в письмах ко мне заявлял о согласии со мною по существу (письма эти у меня имеются). Свой отказ он мотивировал нежеланием раздражать большевиков, которые перестанут пропускать "Архив" в Восточную германию. На практике такая политика ведет к тому, что коммунистические историки получили свободу клеветать на социал-демократов в прошлом и в настоящем, а историки-социалисты не находят места для ответов в соцалистических исторических изданиях. Коммунисты обнаглели. Они утверждают, например, что старый Партай-Форштанд целых 90 лет скрывал рукопись Маркса и Энгельса о "Немецкой идеологии" в партархиве (буквально!), а историки, формально называющие себя социалистами, восхваляют людей типа Карла Моора, которые были двойными агентами-провокаторами, работавшими и на военную разведку, и на советскую чека.
Ты пишешь, что "моеглихервайзе" Шюддекопф "дох нихт зо гемайнт", как я его понял. Мне безразлично, что думал Шюддекопф. Мне важно, что он написал и что Эккерт напечатал. И я хорошо знаю, откуда этот ветер дует. У меня имеются точные сведения о выступлении Поспелова, директора московского Института марксизма-ленинизма, против меня на закрытом собрании советских историков в Академии Наук, где он объявил меня главным вдохновителем антибольшевистской кампании западных историков и требовал принятия соответствующих мер. К сожалению, Поспелов преувеличивает мое влияние, но я знаю, что означает такое выступление Поспелова: это - директива об открытии клеветнического похода против меня. Выступление Шюддекопфа - не одиночное явление. Я допускаю, что Эккерт в эту историю попал по неведению, но Шюддекопф, в недавнем прошлом работник риббентроповского министерства иностранных дел (это я узнал только теперь), превосходно знает, где и какие раки зимуют.
Должен добавить, что я получил ряд предложений о сотрудничестве от немецких исторических изданий, несоциалистических. Я ничего им не дал, так как хочу писать только в органах социалистических.


23. Б. И. Николаевский - HEINE FRITZ'у

7 марта 1965 г.
Дорогой Фриц, [...]
Все, что я тебе писал, ты можешь показывать, кому считаешь нужным. Не все в них (моих письмах) предназначается для печати, но в партийных кругах я, конечно, отвечаю за каждую написанную мною строку. Мне самому неприятно, что вышла эта история, но поведение Шюддекопфа (Schuddekopf) имеет вполне определенный смысл. Карл Моор (Moor) был вообще отвратительной личностью. Тот факт, что Моор был политическим агентом немецкого военного атташе в Берне, документально установлен самим Шюддекопфом. Это подтверждает все те данные, которые имел старик Либкнехт, рассказывавший о них своим сыновьям Карлу и Теодору (я слышал рассказы последнего). Старик считал Моора агентом еще с 1870--80-х гг., - именно поэтому Моора на пушечный выстрел не подпускали к цюрихскому "СД", и именно это было причиной всех интриг Моора против грейлиха и др. Я теперь уже не помню всех деталей, но и того, что запомнилось, достаточно. Все остальное становится понятным только в свете этих данных старика Либкнехта, подтвержденных теперь документами. Моор несомненный и скверный военно-полицейский агент. И Шюддекопф его поднимает на щит, - прославляя в социал-демократических исторических сборниках и политически защищая сношения этого агента с Бендельштрассе с Лениным. От человека, который в годы войны работал в министерстве Риббентропа, конечно, нельзя многого требовать. Но Эккерт (Eckert), зная все эти факты (а он знал), не должен был печатать выпады Шюддекопфа. А он даже и теперь ни словом не признал своей ошибки, не восстановил правды.
В теперешней сложнейшей обстановке этот исторический вопрос имеет совсем не только историческое значение. Ты это сам понимаешь. Охотников играть роль К. Моора теперь должно быть много, и прославление старого Моора не может не оказывать скверного влияния на молодых потенциальных Мооров. [...]


Георгий Катков
ДОКУМЕНТЫ ГЕРМАНСКОГО МИНИСТЕРСТВА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ О ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ БОЛЬШЕВИКОВ В 1917 ГОДУ*
Документ No 1, воспроизведенный на странице 189 в английском переводе**, внесет вклад в освещение одного из самых противоречивых вопросов недавней истории, а именно отношений имперского германского правительства с русской большевистской партией в период между падением русской монархии и захватом власти большевиками в 1917 году. Документ был обнаружен в одной из папок германского министерства иностранных дел и в настоящее время находится в распоряжении британских властей. Он представляет собой машинописный текст на пяти страницах и датирован 3 декабря 1917 года, имеет ряд исправлений и заметок на полях. гриф - "Тел. Хьюза" предполагает передачу сообщений посредством прямой линии телеграфной связи системы Хьюза.

*) Опубл. в журнале "International Affairs", vol. 32, No 2, April 1956, p. 181-188. Пер. с англ. - Прим. Ю. Ф.
**) Не публикуется. Опубл. в кн. Б. И. Николаевский. Тайные страницы истории. Изд. гуманитарной литературы, М., 1995, с. 353-354. - Прим. Ю. Ф.
Послание направлено министром иностранных дел бароном Р. фон Кюльманом чиновнику, который должен был устно передать его содержание Кайзеру. Документ No 2 свидетельствует, что послание было должным образом отправлено и получено, и Кайзер выразил согласие с его содержанием.
Документ No 2 - это расшифрованный текст ответа на документ No 1, датирован 4 декабря 1917 года*. Он направлен из германского генерального штаба и подписан "грюнау", чиновником германского министерства иностранных дел, прикомандированным к персоне императора.
Срочность и откровенность послания вызваны обстоятельствами, в которых они написаны. В то время германское правительство собиралось отправить специальную миссию в Петроград для начала переговоров о возвращении германских военнопленных и возобновлении торговых отношений с недавно сформированным большевистским правительством. Миссию должны были возглавить представитель министерства иностранных дел граф Мирбах и представитель генерального штаба адмирал граф Кейзерлинг. Кроме того, вскоре в Брест-Литовске открывались переговоры о перемирии. Исход войны вполне мог зависеть в значительной мере от успеха этих переговоров.
Общие контуры германской политики в отношении России довольно подробно обсуждались между кайзером и его министром иностранных дел на состоявшейся ранее встрече. Теперь министру предстояло подготовить необходимые инструкции для этих различных действий. Он хотел, чтобы кайзер одобрил их общее направление, а поскольку кайзер тогда находился в генеральном штабе, министру иностранных дел пришлось прибегнуть к телеграфной связи. Текст был затем подшит к другим совершенно секретным документам, которые касались главным образом дел, относившихся к компетенции лично кайзера. Министр считал необходимым напомнить монарху о некоторых недавних политических акциях. Это изложено в четырех или пяти начальных

*) Не публикуется. Опубл. в кн. Николаевский, указ. соч., с. 354. - Прим. Ю. Ф.
предложениях документа No 1, в которых заявлялось, как о свершившемся факте, об оказанной немцами финансовой поддержке большевикам весной и летом 1917 года. Эти заявления важны, поскольку трудно предположить, что Кюльман лгал своему суверену. Они ясно свидетельствуют о том, что германское правительство оказывало в значительных масштабах финансовую поддержку большевикам, что эта поддержка поступала непрерывным потоком "по разным каналам и под разными предлогами" и, наконец, что она предоставлялась с целью ослабить Россию, как партнера Антанты и оторвать ее от союзников.
Эти заявления о реально существующем факте значительно отличаются от двух основных противоположных точек зрения, касающихся отношений немцев с большевиками.* По одной точке зрения, все обвинения в отношении контактов с немцами являтся контрреволюционными измышлениями, изобретенными для того, чтобы ввести в заблуждение и дискредитировать руководителей революции. Это, конечно, до сих пор является тезисом официальной советской историографии. Однако влияние этой идеи распространилось далеко за пределами коммунистического ортодоксального учения.
С самого начала Февральской революции существовали подозрения относительно того, что германские агенты, подстрекая солдат нападать на офицеров, стремились подорвать дисциплину в армии. Когда на одном из первых митингов Временного правительства в марте лидер кадетов П. Н. Милюков вскользь упомянул о вмешательстве германских агентов, тогдашний министр юстиции и "заложник революционной демократии" Керенский завопил в ответ в истеричном тоне, что не может находиться там, где славную русскую революцию могут лживо приписывать махинациям немцев. Он покинул митинг, объявив о своей отставке, которую, что и говорить, почти сразу же взял

*) Лучший анализ вопроса дан в книге С. Мельгунова "Золотой немецкий ключ большевиков" (Париж, 1940). Мельгунов использует главным образом русские источники. - Прим. Г. М. Каткова.
обратно.*
В 1917 году наблюдалось такое отрицательное отношение к любому намеку на разлагающее германское влияние, что даже прибытие через германию запломбированного вагона с большевистскими руководителями не вызвало ничего подобно "злобному лаю оборонцев и буржуазии", чего ожидал Ленин. Произошло лишь то, что Ленин не сумел получить от Исполнительного комитета совета официального одобрения своего решения воспользоваться германскими услугами. Только после того, как большевики развернули свою пропаганду в армии, подстрекая солдат к неповиновению и братанию с германскими войсками, Временное правительство начало осторожное расследование возможных контактов с немцами. Крушение царской полицейской машины и развал контрразведывательной службы (которая работала с Охранным отделением) крайне затрудняли расследование. Однако с помощью контрразведки союзников, а также признанию агента, который был завербован врагом, когда тот в качестве военнопленного находился в германии, была собрана определенная информация, на основе которой можно было начать судебный процесс против большевистских руководителей.**
К концу июня 1917 года в условиях провала наступления Керенского и неуклонного падения дисциплины и морального духа в армии серьезно рассматривался вопрос об аресте руководителей большевиков по обвинению в государственной измене. Даже предполагалось, что неудавшийся большевистский переворот в начале июля был связан с надеждой не допустить эти аресты. Политическая эффективность обвинений относительно контактов с немцами наглядно проявилась в ходе июльских беспорядков. Когда войска петроградского гарнизона стали проявлять колебание в деле оказания поддержки правительству и Петроградскому совету, выступавших против мятежных
*) См. Архив русской революции, ред. Т. В. Гессена, 2-е изд., т. I. Берлин, 1922, с. 23. - Прим. Г. М. Каткова.
**) B. V. Nikitine. The Fatal Years. Fresh Revelations on a Chapter of Underground History. London, Hodge, 1938. Никитин служил в контрразведке, спешно организованной в Петрограде Временным правительством. - Прим. Г. М. Каткова. Русское издание: "Роковые годы" - Прим. Ю. Ф.
большевиков, министр юстиции Переверзев организовал с помощью двух журналистов публикацию ряда материалов, порочивших большевистское руководство; эти разоблачения изменили настроение войск и во многом способствовали провалу восстания. Хотя доказательства не были достаточно убедительными, многие им поверили, так как они дали рядовому русскому патриоту более правдоподобное объяснение пораженческой политике большевиков и ее проявлениям, чем сами большевики могли сделать это с помощью своей циммервальдской идеологии. Керенский уехал из Петрограда в первый же день восстания. По возвращении, облеченный к тому моменту почти диктаторскими полномочиями, он приказал арестовать Ленина, Зиновьева и других большевистских руководителей вместе с рядом посредников, подозренных в связях с немцами. В числе последних, например, фигурировала женщина по фамилии Суменсон и адвокат Козловский, арестованные 7 июля в Петрограде. Двое других замешанных в этом деле - пресловутый А. Гельфанд (известный под именем д-ра Парвуса) и его близкий сообщник Фюрстенберг-ганецкий - находились за границей. В то время, однако, Керенский вынудил министра юстиции Переверзева уйти в отставку. В качестве официальной причины в то время (затем повторенной в многочисленных личных мемуарах Керенского) приводился предлог, что, преждевременно разгласив обвинения против большевиков, Переверзев сорвал глубоко законспирированный план Временного правительства, а именно - арест Фюрстенберга-ганецкого на шведско-финской границе. Считалось, что он собирался тогда прибыть в Россию, имея при себе крупную сумму германских денег и документы, компрометирующие большевиков.*
Отставка Переверзева дискредитировала опубликованные по его указке обвинения. Подобранные им журналисты - Алексинский (бывший член Второй Думы) и Панкратов (бывший политический заключенный) - не имели полномочий подтвердить обвинения. И

*) См. А. Kerensky. The Katastrophe. New York, Appleton, 1927, p. 239 ff. С точкой зрения Керенского не согласны Никитин (указ. соч., с. 169) и Мельгунов (указ. соч., с. 116). - Прим. Г. М. Каткова.
действительно, вскоре после произведенного этими разоблачениями эффекта произошли существенные изменения в настроениях так называемой "революционной демократии". Вначале имели место протесты против огульных обвинений, направленных против большевиков, как партии; если некоторые большевики и были германскими агентами или имели отношение к германским деньгам, то их следует привлечь к суду, но в новой революционной России не должно быть места преследованию политической партии, как таковой, независимо от того, какой ложной позиции она может придерживаться. По просьбе большевиков Исполнительный комитет Совета создал свою собственную комиссию для расследования дела Ленина и других, а также обратился ко всем товарищам прекратить, до проведения следствия, распространять клеветнические обвинения. Эта комиссия затем объединилась с правительственной следственной комиссией. Пока эти комиссии, не спеша, вели расследование, среди населения все больше росло подозрение в том, что все это дело сфабриковано офицерами и "контрреволюционерами" с целью дискредитировать лидеров революционной демократии. То обстоятельство, что подобные обвинения могли бы склонить колеблющиеся войска петроградского гарнизона встать в вооруженном конфликте на сторону Временного правительства, убедило левых в том, что это является опасным орудием в руках партии кадетов и оборонцев. И все же бегство Ленина (он исчез к 7 июля, когда была предпринята попытка арестовать его), по-видимому, сильно обеспокоило многих его сторонников и соратников. Крайне важна реакция такого человека, как Суханов. Упомянув в своих мемуарах о чудовищной клевете против Ленина (о причастности к немецким деньгам), Суханов далее выражает свое удивление тем образом действий, который избрал Ленин. Суханов считал, что любой другой смертный потребовал бы расследования и суда даже при самых неблагоприятных условиях; любой другой смертный лично и публично сделал бы все возможное, чтобы оправдаться; однако Ленин предложил, чтобы так поступили другие, его противники, а сам предпочел спасаться бегством. Во всем мире только он мог поступить таким образом, - заключает Суханов*.
*) См. N. N. Sukhanov. The Russian Revolution 1917. Перевод Джоэла Кармайкла. London, Oxford University Press, 1955, p. 472. - Прим. Г. М. Каткова.
Суханов не разделяет профессиональное мнение Ленина о том, что нельзя верить в
беспристрастность судов при Временном правительстве. Более того, Ленину, по свидетельству Суханова, не составило бы труда опровергнуть "абсурдные" обвинения, которые быстро рассеются "как дым". Единственное объяснение поведению Ленина, которое пришло на ум Суханову, было то, что Ленин обладал неприсущей обычному человеку психологией. Откровения Кюльмана приводят к куда менее метафизическому выводу: Ленин, может быть, знал или по крайней мере подозревал, что деньги, которыми он пользовался, - германские деньги и что обвинения по существу справедливы. Тогда его действия кажутся естественными и абсолютно человеческими.
Однако в тот момент Временное правительство имело против Ленина только косвенные доказательства и недостаточно надежных свидетелей. Лица, которых государственный обвинитель привлек к ответственности 22 июля 1917 года за организацию восстания и измену, никогда не предстали перед судом, а те, кто были арестованы, освобождены под залог в сентябре, хотя, по свидетельству офицера психологией. Откровения Кюльмана приводят к куда менее метафизическому выводу: Ленин, может быть, знал или по крайней мере подозревал, что деньги, которыми он пользовался, - германские деньги и что обвинения по существу справедливы. Тогда его действия кажутся естественными и абсолютно человеческими.
Однако в тот момент Временное правительство имело против Ленина только косвенные доказательства и недостаточно надежных свидетелей. Лица, которых государственный обвинитель привлек к ответственности 22 июля 1917 года за организацию восстания и измену, никогда не предстали перед судом, а те, кто были арестованы, освобождены под залог в сентябре, хотя, по свидетельству офицера
контрразведки Никитина, некоторые из них полностью признали свою вину*.
Следует подчеркнуть, что если обвинения рассеялись "как дым" в бурной обстановке последних месяцев существования Временного правительства, то их лживость никогда не была доказана перед лицом беспристрастного трибунала. Их также не предали

*) Никитин, указ. соч., с. 124; Керенский, указ. соч, с. 232. - Прим. Г. М. Каткова.


забвению, по крайней мере не все большевики. Они стали оружием в арсенале коммунистической пропаганды. Ленин называл их "русской дрейфусиадой"; Троцкий с присущим себе презрением говорил о "великой клевете"; сотрудники Института красной профессуры, возглавлявшегося М. Н. Покровским, над обвинениюми надсмехались.
Более удивительно то, что беспристрастные историки на Западе, кажется, с течением времени придают все меньше и меньше значения обвинениям, которые в тот момент угрожали большевикам потерей народной поддержки в России и, возможно, самому их существованию, как партии. В своей фундаментальной истории большевистской революции Е. Х. Карр не ссылается как-либо ни на "великую клевету", ни на предполагаемые связи между большевиками и немцами, ни на вопрос о германских деньгах. говоря о шагах, предпринятых для ареста руководителей большевиков, он не упоминает вопроса о государственной измене;* читатель должен домысливать, что предполагавшиеся аресты были просто частью мер по подавлению июльского восстания. Конечно, даже попытка объективно рассмотреть утверждения, заклеймленые контрреволюционными, могла бы нанести ущерб репутации тех, кто разделяет взгляды философской школы "великой клеветы". С другой стороны, только изучив все возможные причины успеха большевиков в 1917 году, можно получить объяснение неизбежному ходу исторических событий, и германские деньги могли быть одной из этих причин, хотя указаниям Кюльмана на их сверхважность, вероятно, присущи самовосхваление и преувеличение.
Тщательное изучение германских архивов, по-видимому, вызовет определенный пересмотр и переработку истории русской революции. Это может коснуться отчасти и вопроса о преклонении перед Лениным как героем. Не только для своей партии, но и для левого крыла русского революционного правительства личные качества Ленина служили лучшей гарантией того, что он никогда не имел дела с германскими деньгами. Сам он

*) E. H. Carr. The Bolshevik Revolution 1917--23, v. I. London, Macmillan, 1950, p. 91. - Прим. Г. М. Каткова.

никогда не утверждал, хотя и был бы вправе так поступить после крушения Германии, что успешно осуществил макиавеллиевский план и нанес поражение германскому
империализму деньгами, которые предоставили сами немцы. Напротив, он всегда уверял, что обвинения являлись чудовищными и злобными нападками на его революционную честь. В результате, те, кто подобно Бернштейну, искренне и, как мы видим, справедливо верили в то, что он пользовался германскими деньгами, подверглись остракизму как контрреволюционеры или ренегаты.
Воспроизведенные здесь документы должны раз и навсегда положить конец той легенде, что большевистская партия строго придерживалась принципов революционной этики, которые они проповедовали наряду с другими русскими революционерами. Подозрения в том, что большевики получали финансовую помощь от германского правительства - не клевета, а логичное предположение.
И все же не могут получить утешения от знакомства с этими документами те, кто верил в то, что Ленин и его соратники были агентами германского правительства и германского генерального штаба. Эта точка зрения, распространенная среди русских антикоммунистов всех оттенков, которую разделяет и Керенский, нашла сторонника в лице бывшего лидера кадетов и историка русской революции П. Н. Милюкова. По его мнению, Ленин договорился с немцами о том, что последние должны были помочь ему захватить власть в обмен на деморализацию русской армии и заключение унизительного сепаратного мира.
Отсутствие каких-либо документальных свидетельств о существовании подобной договоренности между немцами и Лениным в значительной степени восполнялось догадками относительно возможных мотивов обеих сторон в деле помощи друг другу; разве немцы не проявили исключительную заботу, позволив большевикам возвратиться на родину и разве Ленин не расплатился с ними, трудясь над разрушением русской армии? Люди, склонные к подобным выводам, нашли подтверждение этому в факте получения германских денег большевиками. Свидетельства тому не были неопровежимыми, но все эти предположения и догадки образовывали одну совместимую, хотя и сенсационную, картину, которая во время острой политической борьбы оказывает огромное воздействие на воображение тех людей, кто не подвержен чарам революционного энтузиазма или мистической силе сверхчеловеческой личности Ленина. В ходе гражданской войны антикоммунистическое движение сочло политически выгодным изображать Ленина платным агентом немцев. "Белые" надеялись на поддержку союзников, которая, верили они, будет оказана с большей готовностью, если интервенцию в Россию представлять как часть общей борьбы против Центральных держав и их союзников. Зимой 1917--1918 годов в поддержку этой концепции был обнародован ряд документов, которые были якобы тайно вывезены из Петрограда на Юг России. Они выдавались за подлинники, фотокопии и копии государственных документов, изъятых из папок большевистского правительства, и имели целью доказать наличие близких и налаженных контактов между германскими властями и большевистской партией как в 1918 году, так и раньше.* Однако для тех, кто уже верил, что Ленин получал германские деньги, документы Сиссона - так эти документы стали именоваться после их публикации в Соединенных Штатах - явились лишь запоздалым дополнительным доказательством того, что Ленин был германским агентом.
По иронии судьбы в настоящее время, когда установлена правда о германской финансовой помощи, есть еще меньше оснований верить в то, что Ленин был немецким агентом (если не употреблять слово "агент" в ленинско-сталинском смысле, по которому даже ученый, проводящий независимое исследование с помощью созданного промышленником фонда, достоин именоваться "агентом буржуазного империализма"). Из доклада Кюльмана кайзеру явствует, что, оказывая поддержку коммунистам, немцы предоставляли "безвозмездную помощь" независимому подрывному движению, а не финансировали политических агентов и шпионов, действовавших по их указаниям. В первые годы войны немцы поддерживали различные сепаратистские движения представителей национальных меньшинств; после падения монархии наступил черед большевиков.


*) Подлинность сиссоновских документов часто подвергалась сомнению (см. Мельгунов, указ. соч., с. 131 и последующие). - Прим. Г. М. Каткова.

Не легко определить, что подразумевалось под указанием о том, что германская помощь большевикам поступала "по разным каналам и под разными предлогами". В телеграмме, посланной в ставку 29 сентября 1917 года, Кюльман упоминает о том, что предпринимаемые министерством иностранных дел в этом отношении действия осуществляются в тесном сотрудничестве с политическим отделом генерального штаба действующей армии (капитан фон Хюльзен)*, и, возможно, подробности будут обнаружены в германских военных архивах.**
Что касается германского министерства иностранных дел, то не может быть сомнений в том, что официальное опровержение германским правительством в 1921 году факта существования в архивах министерства иностранных дел каких-либо документов, касающихся финансовой помощи русским большевикам, выглядит по крайней мере неискренним. В архивах дипломатической миссии в Берне, например, находится "абсолютно секретное" донесение от 30 апреля 1917 года, в котором германский посланник в Берне барон Ромберг приводит свой разговор со швейцарским социал-демократом Фрицем Платтеном (он делал последние приготовления к отправке первого запломбированного вагона и сопровождал Ленина и его попутчиков из Швейцарии до финской границы). Платтен передал от имени русских благодарность за принятые эффективные меры, выразил сожаление по поводу того, что его не пустили в Россию и описал с чужих слов, какой восторженный прием был оказан Ленину по приезде в



*) См. Николаевский, указ. соч., с. 335-336. - Прим. Ю. Ф.
**) В ответе на эту телеграмму Людендорф 2 октября 1917 года послал телеграмму, в которой выразил благодарность за выделенные министерством иностранных дел крупные суммы денег для поддержки подрывных движений в России. - Прим. Г. М. Каткова.
Петроград, где, по словам Платтена, три четверти рабочих поддерживали Ленина. "Из того, что сказал мне Платтен, - говорится далее в послании Ромберга, - мне стало ясно, что эмигранты нуждаются в деньгах для ведения своей пропаганды, в то время как их противники располагают неограниченными средствами. Деньги, собранные для эмигрантов, попадают, главным образом, в руки социал-патриотов. Я принимаю меры к тому, чтобы поручить тайному агенту изучить крайне деликатный вопрос, есть ли возможность передавать им деньги таким образом, чтобы они не считали это предосудительным. Тем временем я бы был благодарен, если бы меня могли информировать телеграммой о том, получают ли уже революционеры финансовую помощь по другому каналу".
Никакого ответа - ни телеграфного, ни иного в этой особой папке* не найдено, и след, как это часто происходит, когда дело касается совершенно секретных материалов, исчезает.
Ссылки на усилия тайного агента Ромберга имеются, однако, в папке, относящейся к деятельности другого германского агента, некоего Александра Кескула. В этой папке содержится датированное 9 мая 1917 года донесение германского военного атташе в Берне своему министру. Агент Ромберга, именуемый господином Байером**, писал 4 мая военному атташе, что вслед за предварительным зондажем большевика доктора Шкловского и меньшевика П. Аксельрода он имел еще беседу с представителями "различных оттенков предрасположенной к миру социалистической партии в Цюрихе" (Байер не называет их), которые проявили заинтересованность в содействии в деле немедленного заключения сепаратного мира любой ценой между Россией и германией. Обсуждался вопрос о финансовой поддержке. господин Байер предложил предоставить значительную сумму денег и намекнул, что другие его богатые друзья могут поступить таким же образом. Он резюмировал результаты этих переговоров так:

*) В приписке на тексте послания Ромберга в германский МИД упоминается, что ответ на этот запрос был передан в устной форме, но не говорится о его содержании. - Прим. Г. М. Каткова.
**) Он же Карл Моор. - Прим. Ю. Ф.

"1. Личность жертвователя гарантирует, что деньги идут из источника, не вызывающего подозрений; 2. Жертвователю или лицу, передающему деньги, по официальным или полуофициальным рекомендациям должен быть разрешен въезд в Россию с этими деньгами; 3. Так как деньги надо будет употребить немедленно, необходимо иметь их наличными, а не в виде аккредитивов, которые трудно будет реализовать, не привлекая внимания. Швейцарскую валюту было бы легче всего, наиболее эффективно и наименее заметно преобразовать в какую-либо ликвидную и полезную форму".
Нет смысла говорить, что господин Байер считал себя надежным посредником для такой операции.
Эти донесения бросают некоторый свет на природу "каналов" и "предлогов". Настроенных в пользу заключения мира русских социалистов, к которым обращались, устраивала мысль о том, что богатые товарищи и друзья окажут финансовую помощь их пропаганде. Настроенными в пользу заключения мира, очевидно, были циммервальдские левые, среди которых Ленин был самым ярым пораженцем. В цитированной выше книге Мельгунова сообщается о разговоре, который у него состоялся в 1917 году в Москве с историком Покровским, заявившим, что большевики получали деньги от германских социал-демократов. Этот источник мог бы быть приемлемым для большевиков, хотя социалисты разных оттенков, вероятно, посчитали бы это неубедительным. Опубликованный Никитиным материал указывает, что переведенные с помощью госпожи Суменсон средства поступили от Фюрстенберга-ганецкого, члена польской социал-демократической партии. Деньги, пересланные по этому каналу, можно считать полученными от "друзей и товарищей". "Доктор Парвус" в то время был широко известен как агент германского правительства. Он вел себя настолько неосмотрительно, что Ленин отказался встретиться с ним по пути в Россию, избегая прямых контактов. Однако Ленин постоянно поддерживал связь с Фюрстенбергом-ганецким, который был служащим Парвуса в бизнесе, его партнером в политике и сообщником по германским интригам (в июле 1917 года "Правда" из кожи лезла вон, защищая революционную неподкупность и честность Фюрстенберга-Ганецкого).
В любом случае сейчас ясно, что пусть и под разными предлогами, деньги поступали от германского правительства. Дадут ли германские архивы ответ на вопрос о том, было ли известно об этом Ленину и в какой степени? Содержание относящихся к высоким сферам документов, которые воспроизведены здесь, очевидно, указывает, на то, что тщательное исследование контактов между немцами и большевиками на низшем уровне окажется плодотворным.



далее: ОТТО-ЭРНСТ ШЮДДЕКОПФ >>

Еще раз о немецких деньгах
   ОТТО-ЭРНСТ ШЮДДЕКОПФ
   2.


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация