Л.Б.Красин. Письма жене и детям. 1917-1926



Под ред. Ю. Г. Фельштинского, Г. И. Чернявского, Ф. Маркиз



Вступительная статья
Кто помнит ныне имя Леонида Борисовича Красина? Оно осталось, пожалуй, лишь в названиях улиц, которые до начала 90-х годов были в каждом крупном городе СССР, да и ныне сохранились во многих городах Российской Федерации. Иногда еще замечают табличку с датами 1870-1926, прикрывающую прах Красина, замурованный на самом престижном кладбище советского времени - в Кремлевской Стене, за Ленинским мавзолеем. Больше, чем самого Красина, люди пожилого возраста помнят названный его именем крупнейший в свое время ледокол Арктического флота (первоначальное название "Святогор"), участвовавший в спасении ряда полярных экспедиций и потому широко известный.
Уныла и однообразна историческая и художественная литература об этом деятеле, вышедшая из под пера идеологических подручных компартии. Во всех этих книгах исправно рассказывется о студенте, ринувшемся в социал-демократическое подпольное движение на рубеже 80-90-х годов XIX века, о стойком большевике-ленинце в годы революции 1905-1907 гг., стеснительно упоминается о его "временном отходе от революционного движения" после революции и возобновлении активной борьбы за социалистическую революцию в 1917 г., о Красине - наркоме и дипломате в советское время1.
Но во всех этих изданиях нет ничего о многих деликатных подробностях красинской биографии. Читатель не найдет там сведений, что изготовленные под руководством Красина в 1905 году бомбы (он возглавлял Боевую техническую группу при большевистском руководстве) использовались не для вооруженного восстания, а для экспроприации денег, а в 1906 г. - и для покушения на председателя Совета министров России П.А.Столыпина. Упоминая о сотрудничестве Красина с миллионером С.Т.Морозовым (Красин в 1904 г. начал работать на его электростанции в г. Орехово-Зуево), авторы ни словом не упоминают о версии, что именно Красин был, видимо, убийцей Морозова, когда тот, после того, как из него выдоили все возможные пожертвования большевикам, стал для них не только бесполезен, но и опасен. А такие сведения, исходившие от близких Морозова, появились уже вслед за его кончиной2. Точно так же из названных изданий не узнает читатель и о том, что "верный ленинец" остро соперничал с Лениным в стремлении стать первым партийным лидером, а после революции не просто "отошел от революционного движения", а, порвав с большевиками, превратился в весьма удачливого предпринимателя. Полной завесой тумана окутано возвращение Красина к большевикам после Октябрьского переворота 1917 г. Авторы скрывали, что в 1917 г. этот бизнесмен не только не возвратился к большевикам, а осуждал их авантюритическую и экстремистскую, как он полагал, линию, подобно тому, как это делал в "Несвоевременных мыслях" его давний приятель и сообщник по изыманию денег у буржуазии и подготовке террористических актов Максим Горький.
Сглаженно, идеализированно описан коммунистическими авторами советский период жизни и деятельности Красина - и в тех случаях, когда его позиция совпадала с ленинской, и тогда, когда их взгляды существенно расходились. И уж, разумеется, в этих книгах нет ни слова о причинах, по которым Красин возвратился к большевикам - о каком "возвращении" могли они писать, если в этих текстах не было ни слова о разрыве с большевиками.
Не далеко ушли от этих "научных" трудов и художественные произведения, даже повесть и пьеса такого неудобного для советских властей автора, каковым был Василий Аксенов3.
Незаслуженно мало внимания уделялось до сих пор яркой и противоречивой фигуре Л.Б.Красина в западной литературе. Лишь в 1992 г. появился биографический очерк американского автора Тимоти-Эдварда О'Коннора, почти тотчас же переведенный на русский язык4. Эта книга восполняет многие лакуны, хотя отнюдь не исчерпывает возможности анализа жизни и деятельности Л.Б.Красина. Имея возможность заниматься в московских авхивах на рубеже 80-90-х годов (он ссылается, в частности, на интервью, взятое им в Москве в мае 1990 г.), автор не использовал ряда важных, ставших к тому времени доступных архивных фондов.
Дальнейшее углубленное изучение конкретных перипетий истории революционного движения в России, биографий его деятелей, принадлежавших к различным политическим группировкам, их столкновений и примирений, перехода из одного лагеря в другой, сочетания в их деятельности карьеризма, практицизма с догматической приверженностью той или иной теоретической схеме или парадигме, различного, порой противоположного понимания ими моральных норм, черт мафиозности и открытой уголовщины в их деятельности и многих других вопросов, которые ранее не ставила и не могла ставить российская историография, позволит воспроизвести во все более "панорамном" виде сложную и противоречивую российскую политическую историю первой четверти XX века, вплоть до закрепления тиранической власти Сталина в конце 20-х - начале 30-х годов.
Мы надеемся, что, наряду с многими другими документальными изданиями, решению этих задач применительно к жизни и деятельности Л.Б.Красина и лиц, с которыми он был связан по службе и личностными отношениями, будет способствовать предлагаемая публикация.
Публикуемая в этой книге переписка началась в июне 1917 г. и почти не прерывалась до начала 1926 г., когда Красин уже страдал от неизлечимой болезни - злокачественной анемии, которую часто называют раком крови. Эта длительная переписка возникла сразу после того, как, опасаясь развития политических событий в России, отнюдь не исключая краха Временного правительства и демократии в стране в условиях продолжавшейся мировой войны и экстремистских действий большевиков, этот умный и циничный бизнесмен-игрок вывез свою семью в спокойную Скандинавию, куда и сам намеревался бежать в случае необходимости.
Письма являются составной частью архивного фонда Л.Б.Красина (в фонд входят также рукописи и заметки), переданного его вдовой Любовью Васильевной Красиной (Миловидовой) в Международный Институт социальной истории (Амстердам). Сохранились и находятся в архиве 104 письма, из которых только несколько неполных (утрачены страницы). 32 письма полностью либо с оговоренными и неоговоренными сокращениями или же в виде фрагментов и цитат в переводе на английский язык (при переводе допущено много неточностей и искажений текста) были опубликованы в главах воспоминаний Л.В.Красиной о своем супруге5. Остальные письма не публиковались вообще. Все документы на русском языке были впервые опубликованы нами в журнале "Вопросы истории" (2002, No 1-5). Для настояшего издания вступительная статья написана заново, а примечания значительно переработаны. В издание включены именной указатель и указатель географических названий.
Публикуемые в этом сборнике письма Л.Б.Красина жене и дочерям позволяют по-новому представить характер, мотивы деятельности, весь облик Леонида Красина, начиная с 1917 года и, по существу дела, в значительно более широком хронологическом охвате.
Эти письма - источник не только личного происхождения, но и интимного характера, не предназначавшийся для ознакомления с ним третьих лиц. Но для характеристики общественно-политических событий, властно вторгавшихся в быт корреспондентов, письма представляют, как мы полагаем, чрезвычайный интерес. Они помогают значительно более полно воспроизвести сложную и противоречивую российскую политическую историю первой четверти XX века.

*
Напомним основные жизненные вехи Леонида Борисовича Красина.
Уроженец сибирского города Кургана, он в 1890 г., будучи петербургским студентом-технологом, примкнул к социал-демократическому движению (группе М. И. Бруснева), после образования большевистского течения в 1903 г. стал большевиком, быстро выдвинулся в партийные лидеры, руководил Боевой технической группой при ЦК партии во время революции 1905--1907 гг., а затем также являлся казначеем ЦК. В этом качестве Красин являлся одним из главных организаторов так называемых "экспроприаций", или "эксов", а попросту говоря, бандитских налетов на банковские экипажи с целью захвата денег.
После революции он продолжал оставаться членом неофициального Большевистского центра, в котором уже в 1907 г. возникли серьезные разногласия между Лениным, с одной стороны, Красиным и А. А. Богдановым, с другой. Красин "предпочитал решительность действий. Его радикализм граничил с фанатизмом"6. После эмиграции Красина в 1908 г. разногласия охватывали все новые и новые вопросы и, по существу, перерасли в борьбу за лидерство в партии. Ленину удалось обойти Красина, отстранить его от распоряжения финансами. Ленин был верен себе. Не гнушаясь никакими средствами, он в феврале 1909 г. облыжно обвинил Красина в растрате партийных денег. Примерно через год произошел полный разрыв 7.
Красин полностью отошел от революционного движения. Будучи квалифицированным инженером-электриком и хорошим организатором, он поступил на службу в германскую электротехническую компанию "Сименс-Шуккерт", вскоре стал видным ее специалистом, быстро продвинулся по службе, а в 1911 г. был направлен компанией в Россию, где вскоре стал ее генеральным представителем и владельцем большого пакета акций.
Красин пошел на службу к большевикам в самом конце 1917 г., а уже в следующем году стал наркомом торговли и промышленности, в 1919 г. наркомом путей сообщения, в 1920 г. наркомом внешней торговли и почти одновременно - полномочным представителем в Великобритании (до 1923 г.). В 1924 г. он был назначен полпредом во Франции, а в следующем году вновь переведен в Великобританию. На XIII и XIV съездах партии (1924 и 1925 гг.) Красин избирался членом ЦК.
Кем же он был этот большевик-экстремист, перепрыгнувший в технико-предпринимательскую элиту и возвративгийся из нее вновь к своим бывшим собратьям, пришедшим теперь к власти? В значительной мере его письма жене и дочерям, в основном откровенные и, разумеется, не предназначенные для разглашения, проливают свет на последний этап его жизни и на более широкий круг пробем как жизни и деятельности самого Красина, так и хода исторических событий в России и отчасти за ее рубежами.
*
Остановимся на источниковедческом значении публикуемой документации.
В чем состоит новизна той информации о Красине и его окружении, которая содержится в письмах, с которыми познакомится читатель?
Отлично сознавая, что любой исторический источник многогранен и открывет вдумчивым исследователям все новые и новые познавательные возможности, отнюдь не претендуя поэтому на исчерпывающий анализ, попытаемся проследить основные направления, по которым, как мы полагаем, будет осуществляться введение писем Л.Б.Красина в научный оборот.
При этом следует иметь в виду специфический характер такого источника не только личного происхождения, но, мы сказали бы, интимного источника, никак не предназначенного не только для публикации, но и для знакомства с ним третьих лиц, каковым являются письма жене. Для характеристики общественно-политической проблематики, властно вторгавшейся в быт корреспондентов, вынуждавшей их занять определенные позиции, наиболее благоприятные или же просто выгодные для данной семьи, они представляются значительно более достоверными источниками, чем документация, непосредственно связанная с социально-политическими делами, содержание которой всегда процежено сквозь сито целесообразности сообщать те или иные сведения или нет, раскрывать свою действительную позицию или скрывать ее, говорить правду, часть правды, правду, смешанную с ложью, или попросту лгать. Традиционная клятва в суде говорить правду, всю правду, ничего кроме правды никак не относится к историческим источникам. Но ближе всего к этой формуле все же интимные письма близким людям.
Мы увидим, что в оценке положения и событий в России Леонид Борисович в основном раскрывал свою истинную позицию, хотя, надо сказать, иногда не был откровенным и с Любовью Васильевной, но вызывалось это, гланым образом, чисто семейными или даже интимными соображениями.

*
Условно к первому циклу писем можно отнести корреспонденцию 1917 года, относящуюся к тому времени, когда в России развивалась демократическая революция, а Красин "на всякий случай" вывез жену и трех своих дочерей за границу.
Из писем видно, что к этому времени наш герой позабыл не только о своем большевистском прошлом, но и был весьма враждебен экстремистской демагогии Ленина и его сторонников. Как большинство людей имущих, он был умеренным патриотом, поддерживал усилия России в войне против Германии и Австро-Венгрии. В письме от 14 июля он высказывл сожаление по поводу поражений русской армии, выражал надежду на укрепление фронта, оздоровление тыла, на то, что люди "будут меньше болтать и больше работать", чему препятствуют "неуверенность, испуг, возбуждение, всеобщая сумятица".
Красин негодует по поводу "каши", которую заварили большевики 3 июля, организовав антиправительственное вооруженное выступление в Петрограде. Он именует большевистских лидеров болтунами, умеющими лишь писать резолюции и громовые статьи, но проявившими "организационную беспомощность и убожество". Тем не менее для него весьма вероятна та истина, что эта "каша" была заварена агентами германского генерального штаба.
В это никак не могли поверить многие из тех, кто так же хорошо знал Ленина, например, лидер меньшевиков-интернационалистов Ю.Мартов, с пеной у рта защищавший большевистского вождя. В отличие от него Красин проявлял значительно большее понимание ленинского характера - он был тверд в своем выводе: "Совпадение всей этой истории с наступлением немцев на фронте слишком явное, чтобы могло оставаться сомнение, кто настояший виновник и организатор мятежа. Разумеется, заслуги идейных обоснователей и проповедников этой авантюры от этого нисколько не уменьшаются и, вероятно, этот эксперимент не так-то просто и не всем из них сойдет с рук". Любопытно, что Красин отлично сознает индифферентность масс и презрительно относится к "идиотским физиономиям плюющих семечками революционеров", украшающих пейзажи Петрограда.
В октябрьские дни 1917 г. Красин - сторонний наблюдатель. Именно так он рассказывает о большевистском "пронунциаменто" (военном перевороте), в описание которого его живое повествование привносит некоторые новые черты. Но значительно больше его волнуют личные неудобства - отключение телефонов, нарушение пригородной железнодорожной связи, из-за чего он не смог поехать на субботу в Царское Село, где находилась его дача, и, разумеется, опасения, как бы не пострадала его барская квартира в столице.
Весьма нелестно этот бывший большевик описывает действия Ленина и Троцкого, которого он ставил в один ряд с "Ильичем" в первые дни после переворота. Вначале Красин - целиком во власти иллюзий, связанных с переговорами об образовании "однородного социалистического правительства". Эти переговоры проводились под эгидой Исполкома профсоюза железнодорожников (ВИКЖЕЛя). Большевики пошли на них, опасаясь за прочность своей власти. Но, почувствовав себя крепче, Ленин переговоры сорвал. Красин же тешил cебя мыслью, что "все видные большевики" (назвал он, впрочем, лишь три фамилии - Каменев, Зиновьев, Рыков) от Ленина, якобы, откололись. Имея в виду, что Ленин и Троцкий "продолжают куролесить", Красин вскоре стал предполагать наступлние полосы "всеобщего паралича" и с горечью вспоминал о времени "до всей этой кутерьмы с большевиками".
Такой характер мыслей и настроений сохранялся у Красина примерно в течение полутора месяцев после Октябрьского переворота. 8 (21) декабря он все еще убежден, что большевики "делают все", чтобы "восстановить против себя всех". Красин продолжает полагать, что большевики погибнут, но за их дела будут расплачиваться как организаторы саботажа чиновников и интеллигенции, который он не одобряет, так и бедняцкая часть населения.

*
Вскоре, однако, Красин стал подумывать о переходе на службу к новым властям. Представляется, что его слова о предстоявшей гибели большевиков - скорее дань инерции, ибо, будучи трезвым и опытным, политически изощренным дельцом, он отнюдь не намерен был делать ставку на заведомо проигрывающих. Никаких заоблачно высоких побуждений у него давно не осталось. Инженер начал размышлять о том, что не исключено его приглашение в правительство, но он делился своими соображениями с женой в полуироническом тоне, причем размышлял о присоединении предпочтительно к правительству "всеобщего левого блока", образование которого, как известно, не произошло. Все эти соображения, однако, нивелировались словами о том, что "когда дадут по шее" (кому: ему лично? Всему правительству? - это остается не ясным), "махнуть прямо к вам совсем", то есть эмигрировать. Скорее всего, реминисценции по поводу вхождения в правительство, при всей их внешней ироничности, не возникали на пустом месте.
Видимо, Ленин, еще до Октябрьского переворота дважды навещавший Красина в канцелярии завода Барановского, которым тот по совместительству управлял, и безуспешно уговаривавший технократа возвратиться в партию8, теперь возобновил свои усилия. Прежние разногласия, враждебность, обливание помоями друг друга для Ленина и его присных не имели ни малейшего значения. "Заключить в объятия вчерашнего обидчика, готового быть полезным, считалось просто политически целесообразно", - пишет о большевистском вожде А.Ваксберг, имея в виду его взаимоотношения с М.Горьким9.
Действительно, в судьбах и жизненных поворотах Красина и Горького было немало общего: оба они, повинуясь импульсу, пошли вместе с большевиками накануне и во время революции 1905-1907 гг. (в квартире Горького находилась организованная Красиным оружейная мастерская); оба они во время революции и непосредственно после нее энергично занимались финансовыми вливаниями в большевистскую деятельность, в частности усиленно выдаивая С.Т.Морозова; оба порвали с большевиками после революции, а в 1917 г. заняли резко антиэкстремистскую позицию; оба, наконец, возвратились к большевикам после Октября (Горький позже, в конце лета - начале осени 1918 г., Красин на пол-года с лишним раньше).
Переход Красина к сотрудничеству с большевистской властью зафиксирован его письмом жене и дочерям от 8 (21) декабря 1917 г. Вначале речь шла не о министерских постах. К тому же Красин не исключал возможности изменения ситуации в стране в связи с созывом Учредительного Собрания. Представляется, однако, что даже перед женой он не был вполне искренен, предполагая, что возможно образование Учредительным Собранием, которое было избрано и должно было скоро собраться, общесоциалистического правительства, в каковое он мог бы войти в качестве министра торговли и промышленности. Весьма сомнительно, что столь политически умудренный человек, тем более превосходно знавший намерения и нравы большевистского вождя, мог принять за чистую монету разговоры о возможности отказа от диктаторских методов и перехода к "социалистической демократии". Скорее всего, Красин лукавил, возможно, не только перед супругой, но и перед самим собой.
Но в его настроениях и взглядах появились новые интонации. Теперь он уже не полностью отвергал большевистский курс, а лишь "во многом" не разделял "принципиальную точку зрения" новых властей, хотя тактику их считал по-прежнему "самоубийственной".
Письмо, отправленное 28 декабря 1917 г. (10 января 1918 г.), свидетельствовало, что за истекшие три недели иллюзии, если они и имели место, теперь полностью были утрачены. Учредительное Собрание было распущено, не просуществовав и суток. Демонстрации в Петрограде и Москве в его поддержку были разогнаны с применением оружия. Созданный большевиками карательный орган - Всероссийская чрезвычайная комиссия - начал кровавую расправу с инакомыслящими, с представителями имущих классов населения и интеллигенцией. Расстрелы без суда, заложничество, заключение в концентрационные лагеря становились нормой новой действительности.
Тем не менее Красин пошел на службу к большевикам вначале в качестве "специалиста". Его послали в Брест-Литовск, где проходили переговоры о заключении сепаратнонго мирного договора с Германией, в качестве "эксперта-консультанта" советской делегации. Вряд ли он мог считаться таковым в полном смысле слова, ибо не был специалистом ни в области международного права, ни в военном деле. Но все же он был на голову выше официальных делегатов во главе с Л.Д.Троцким или А.А.Иоффе, о которых довольно презрительно отзывался как о "политиках и литературоведах" - оставить их одних означало бы "допустить ошибки и промахи". Красин не был членом делегации, как это утверждали его советские биографы, которые приписывали ему также обращение в ЦК РКП(б) с просьбой включить в состав делегации10. На самом деле, и это видно из письма супруге, не он обратился куда-либо, а "народные комиссары" попросили его помочь.
В письмах супруге Красин делился соображениями, по которым он пошел вначале на "техническое сотрудничество" с большевиками, а затем присоединился к ним. Но, судя по письмам и по всему поведению нашего героя, его довольно нескромные рассуждения о собственных знаниях, желании помочь "не данным людям, не правительству, а стране", не отражают главного, хотя патриотические соображения, которые у него были, видимо оказывали влияние.
Дело было в другом, и сформулировал существо дела уже упомянутый А.Ваксберг в книге о Горьком: "Жесткий прагматик по самой своей сути, он (Горький - Ю.Ф. и Г.Ч.) не мог не считаться с тем, что стало уже для всех очевидным: большевистская власть устояла, она надолго, поэтому надо к ней приспособиться..."11.
Красин-инженер уловил стабилизацию ленинского режима раньше художника Горького. Позже возникнут моменты, когда этот режим будет висеть на волоске, пока же никаких признаков опасности не было, а свою карьеру надо было устраиваить...
Прагматик по своей сущности, Красин вынужден был признать, что большевистская власть устояла, и к ней хорошо было бы приспособиться. Иначе говоря, в среде большевистских полуфанатиков типа Ленина, Троцкого, Дзержинского, которые еще не скоро уступят место аппаратчикам вроде Сталина и Молотова, Красин был и оставался до конца своих дней белой вороной. Немалую роль играли для него и чисто материальные соображения, к которым он был весьма чувствителен: исправно вел учет денег, которые причитались ему в России и за рубежом, напоминал жене, какие суммы и с кого следует взыскать, весьма заботился о собственных удобствах. Уже в письме, информирующем о его поездке в Брест-Литовск, Красин уверял супругу, что едет "экстренным поездом" и что поездка будет в хороших условиях12.
Следующие письма свидетельствуют, как постепенно Красин втягивался в работу на большевистскую власть и сам превращался в носителя этой власти. 25 мая 1918 г. он информировал: "По всей видимости, мне придется взяться за организацию заграничного обмена и торговли. Это сейчас одна из настоятельнейших задач, и более подходящего человека у б[ольшеви]ков вряд ли найдется". Впрочем, и характер этого высказывания (не "у нас", а "у большевиков"), и следующие строки показывают, что Красин очень хотел бы вырваться из России, если не навсегда, то хотя бы на долгий срок. "Может быть... окажется целесообразным уехать в Америку". Из контекста очевидно, что глагол "уехать", а не "поехать" или "съездить" не случаен. Вновь и вновь следуют в его письмах резкие высказывания по адресу власти, "нелепой усобицы и головотяпского изживания революции" (31 мая 1918 г.), по поводу Ленина, который "то высказывает здравые мысли, то ляпнет что-нибудь вроде проекта замены старых денег новыми"(то же письмо).

*
Где-то в 1918 году Красин вновь стал членом большевистской партии, хотя и не причислял себя к большевикам полностью, очерчивая то едва уловимую, то весьма четкую линию разграничения. "Б[ольшеви]ки твердо держат власть в своих руках, проводят энергично множество важных и иногда (!) нужных реформ, а в результате получаются одни черепки. Совершенно, как обезьяны в посудной лавке" (16 декабря 1918 г.). Ни словом Красин не упоминал, что принят в партию - видно, что это факт он не считал заслуживающим серьезного внимания. Возможно даже, что такой мелочью, как официальная процедура, в данном случае просто пренебрегли, и он был зачислен в большевики автоматически. Точно так же он позже не напишет супруге, что удостоится высокой чести - станет, наконец, в 1924 г. членом ЦК партии.
Изменения в личной судьбе вели к преимуществам и удобствам пребывания в высшей коммунистической номенклатуре, к которым так стремился Красин. Вполне откровенно он вновь и вновь, в различных вариантах и с конкретными нюансами высказывал жене те соображения, которые привели его теперь к большевикам. "Складывать руки еще рано: и совестно, да и нельзя, просто потому что по-старому жизнь скоро едва ли наладится, а жить надо, и надо, стало быть, отвоевывать себе позицию в этой всей неопределенности и сумятице" (2 июня 1918 г.).
Номенклатурные награды не заставили себя ждать. Они не были столь фантастическими, по поводу которых применительно ко всем большевистским иерархам утверждал во многих своих писаниях небезызвестный Игорь Бунич, выдающий себя за историка, но на деле скорее напоминающий туповатого писателя-фантаста, не только фальсифицирующего документы, но и придумывающего несуществующие13.
Красин получил в фешенебельной гостинице "Метрополь" три комнаты с ванной (напомним, без семьи) - "совершенно министерское помещение", как он писал жене. Он обедал два раза в день - вначале в Высшем совете народного хозяйства, а затем в Кремле. "Обеды приготовлены просто, но из совершенно свежей провизии и достаточно вкусно. Жаль лишь, что дают сравнительно много мяса, но этого здесь избежать сейчас совершенно невозможно" (23 сентября 1918 г.). И вновь: "Единственный дефект в том, что относительно много мяса приходится есть... Чувствую себя очень хорошо, не устаю и никаких вообще дефектов в себе не замечаю" (24 октября 1918 г.).
Переводя жене 3000 рублей, Красин оставлял себе еще 1000 рублей в месяц. "...Этого мне хватит вполне, принимая во внимание сравнительно льготные цены на квартиры и в наших столовых. Четыре тысячи в месяц - это в советской республике почти невиданная сумма", - писал он в том же письме, хотя и, верный себе, тут же предупреждал: "Но все же, миланчик, с деньгами будь поосторожнее, неизвестно еще, что всех нас ждет впереди".
"...Почему же нам не интересоваться карманами Красина...?" - задавал вопрос писатель Иван Бунин14, и мы можем согласиться с ним, что это был отнюдь не праздный вопрос.
Да, Л.Б.Красин мог быть удовлетворен своим выбором. Отводя упреки жены, он в том же, более откровенном, чем другие, письме, подчеркивал, что "в слагающемся новом надо завоевать себе определенное место", что "бороться надо и за свою личную судьбу".
Новый советский иерарх удовлетворенно противопоставлял свою судьбу жизненным перипетиям множества людей "из нашего круга", которые "стоят в недоумении перед обломками своего вчерашнего благосостояния, зажиточности, комфорта, удобств, материальных благ". Красин сознавал, как трудна стала жизнь в России, где люди сидят без хлеба, где нет картофеля, белья, мыла, дров, в домах лопаются трубы и все замирает" (15 февраля 1919 г.).
Да, его судьба сложилась по-иному, не так, как у тех представителей технической, гуманитарной, художественной интеллигенции, которые то ли в силу своих убеждений и взглядов, то ли будучи просто не в состоянии так поступить, не пошли на службу к тоталитарным владыкам. Они тяжело страдали от голода и холода уже в 1918 г., а в 1921-1922 гг., когда начался катастрофический голод, рука смерти прежде всего схватила за горло интеллигенцию. "А жить - все труднее... Смертность среди людей науки ужасная... С литераторами дело обстоит не лучше", - писал М.Горький В.Г.Короленко 28 февраля 1921 г.15
Когда Красин благоденствовал, в частности осуществляя свои дипломатические миссии за рубежом, посещая богатые приемы и в свою очередь щедро принимая зарубежных партнеров, у великого поэта Александра Блока на почве постоянного недоедания раазвилась цинга и обострились другие заболевания. Большевистские власти издевались над ним, сначала запретив ему выезд за границу на лечение, а затем, когда Блок был уже прикован к постели, дав разрешение на выезд самому, без жены, и, наконец, за неделю до смерти, ленинское Политбюро проявило милость - согласилось на выезд Блока за границу вместе с женой. Александр Блок скончался 7 августа 1921 г. Фактически он был убит Лениным со товарищи, включая Красина, как бы последний ни стремился провести водораздел между собой и группой высших властителей16. Эта граница становилась все менее заметной, хотя, следует признать, полностью не исчезла до конца его жизни и даже в последние годы стала еще большей.
Пока же Красин все более утверждался в мысли, что поступил правильно, сделав ставку на лошадь-фаворита. Весьма высоко оценивая собственную персону, он даже парадоксально винил себя за "глупость политики Ленина и Троцкого". Почему же? Потому, оказывется, что, "войди я раньше в работу, много ошибок можно было бы предотвратить" (25 августа 1918 г.). Особенно свысока относится он к наркому по военным и морским делам Л.Д.Троцкому и наркому иностраненых дел Г.В.Чичерину, которые, по его словам, соперничали "в глупости своей политики" друг с другом. К Троцкому Красин был даже не совсем справедлив, упрекая его, что тот разогнал офицерство, тогда как на самом деле наркомвоенмор выступал за использование "военспецев" и привлек многих из них в Красную Армию.
Неприязнь к Троцкому была настолько сильна, что, подобно Сталину, Красин утверждал, что три четверти штаба Троцкого - предатели. Между тем, в 1918 г., когда писалось это письмо, 76% всего командного и административного аппарата Красной Армии составляли бывшие офицеры царской армии17, конфликт между Сталиным и Троцким в Царицине и вокруг этого города в том же году в значительной степени был связан с их разногласиями по поводу использования старого офицерства (Сталин обвинял Троцкого в предательстве), а выступавшая на X съезде РКП(б) военная оппозиция как раз и критиковала Троцкого за использование военных специалистов18. По Красину, исходя из его "трех четвертей" также, как мы видим, получается, что все бывшее офицерство - предатели!
Красин осуждал советский бюрократизм, который уже в 1918 г. приобрел зримые черты. Правда, он не осознавал неизбежности обюрокрачивания аппарата в условиях складывания тоталитарного режима. Он отмечал лишь наличие массы "людей шумных, занятых тем, чтобы придумать себе видимость дела и тем оправдать необходимость своего существования". Будучи прагматиком, Леонид Борисович не задумывался над истоками тех процессов, которые набирали силу в Совдепии. Ему значительно важнее было, что обращение к нему со стороны "всех властей" - самое предупредительное, что все его предложения принимаются, что "есть стремление создать условия, удерживающие меня при работе" (7 сентября 1918 г.).
Это письмо писалось, когда "красный террор", существовавший с момента Октябрьского переворота, был объявлен государственной политикой. Считая себя рафинированным интеллигентом19, Красин не восторгался массовым кровопролитием, как Зиновьев или Бухарин, открыто писавший, что расстрелы - это способ формирования новых людей из существующего человеческого материала. Красин не призывал к закручиванию гаек, как Ленин или Дзержинский. Он называл террор "бессмысленным противоречием необольшевизма". Но перед женой, да и перед самим собой он, мягко говоря, кривил душой, преуменьшая масштабы террора и сводя его"лишь" к таким "безобразным явлениям", как выселение из квартир, "уплотнения" и беспричинные аресты. Он писал жене, что ему самому пришлось не менее 30 инжеренов "вызволять из кутузки", и этот факт подтверждается воспоминаниями свидетелей20.
Фактически же Красин оправдывал террор, примирялся с ним, полагая, что "поделать против стихии ничего невозможно". Подменяя понятием стихии сознательные действия большевистского руководства, к которому он, хотя и с оговорками, присоединился, этот "интеллигент" создавал себе более комфортные психологические условия, служившие дополнением к бытовому комфорту.
И лишь иногда в письмах прорывалась досада на большевиков (Красин то причислял себя к ним, то как бы отстранялся), которые, по его словам, допускали множество нелепостей. "И грех, и смех, греха, впрочем, больше, так как разрушаются последние остатки экономического и производственного аппарата..." (16 декабря 1918 г.).
Но все больше и больше Красин ощущает себя принадлежащим к властной верхушке, все реже в его письмах встречается термин "они" о большевиках, все чаще он употребляяет местоимение "мы", а 25 февраля 1923 г. он даже написал "наша партия".
В основном Красин теперь поддерживает большевистский курс. Он оправдывал политику военного коммунизма, в частности ограбление крестьянства при помощи продразверстки и карательных действий продотрядов, под фальшивым предлогом, что деревня "живет, пожалуй, как никогда. У мужика бумажных денег накопилось без счету. Хлеб и все продукты есть, самое необходимое он за дорогую цену всегда найдет, городу же ничего не продает иначе, как по сумасшедшим сверхспекулянтским ценам" (14 марта 1918 г.). Примерно такое же суждение звучит примерно через пол-года, но уже с интонацией победителя: "Хлеба на местах много и даже научились его от мужика добывать, где добром, а где и понуждением..." (25 ноября 1919 г.)21.
Красин все более энергично хвалит советские порядки, ту "благожелательную атмосферу", в которой он работает, высокомерно отвергает критику этих порядков со стороны эмигрантов. Позабыв, видимо, что ранее он нередко возвращался к мыслям об эмиграции, он декларирует: "Мы (подчеркнуто нами - Ю.Ф. и Г.Ч.) тут ведем большое мировое дело, и не тому отребью, что засело по заграницам, судить большевиков" (то же письмо).
Поистине власть быстро меняет людей. Чем дальше, тем пуще (правда, как мы увидим, лишь до определенного времени) Красин будет хвалить советские порядки. Порой восхваления принимали характер ходульной трескотни, достойной лишь большевистских газетных передовиц. 23 декабря 1919 г. он рассуждал, например, что счастье не должно быть уделом немногих, что "мы" закладываем "фундаментальные камни тому порядку, при котором будет обеспечено счастье всех". Разумеется, при постройке "светлого здания" на таком фундаменте можно было примириться с человеческими жертвами, которые этот "инженер-интеллигент", стыдно сказать, уподоблял "мусору и щебню".
Как Ленину и его достойному продолжателю Сталину, так и Красину, была весьма близка отвратительная формула "Лес рубят - щепки летят".
Разумеется, собственные судьбы никак не должны были оказаться в мусоре или среди щепок. Красин не только проводил отпуска на заграничных курортах. Он откровенно устраивал на "хлебные места" своих многочисленных родственников и родных жены, о чем детально информировал супругу. "...Мне как комиссару многое легче доступно...", - писал он. Среди того, что было ему доступно (разумеется, после того, как западные державы отказались от интервенционистских планов и в 1920 г. сняли блокаду с России), были и многочисленные зарубежные вояжи родных и близких (сестры Софии, сына жены Владимира и многих других). Как о само собой разумеющемся, он писал жене 17 сентября 1922 г. о своей сестре Софии: "Сонечка поехала в Швецию со служебным поручением, но пользуется поездкой и для отпуска... Я думаю привезти ее на несколько дней в Италию, чтобы показать ей ребят и девочкам ихнюю тетку".
Но при всем этом Красин не исключал возможности падения большевистской власти; он вновь и вновь возвращался к теме своего возможного бегства из страны. Он был весьма озабочен тем, чтобы обеспечить жене и дочерям заграничный комфорт, а себе - мобильность одинокого человека, в любой момент готового скрыться, эмигрировать или даже переметнуться к новым властям. И делать это он намеревался "со спокойным сердцем, малым багажом и ничем ровно не стесняемый" (18 мая 1919 г.).
Лишь на нсколько месяцев Красин допустил жену и одну из дочерей в Москву в конце 1923 - начале 1924 г., а затем опять отправил их за рубеж. Настаивая на том, чтобы семья жила подальше от России, нарком сообщал жене явно лживые сведения о быте советской верхушки, так сказать, запугивал ее трудностями быта. "У нас такое идиотское устройство, что сами народные комиссары питаются в Кремле в столовой, семьи же их не могут из этой столовой получать еду, и поэтому Воровский (для наглядности называлось имя близкого знакомого - Ю.Ф. и Г.Ч.), например, питается в столовой, Д.М. [Воровская] и Нинка [дочь Воровского] пробавляются неизвестно как и чем" (14 марта 1919 г.).
Отметим, чтоо соображения комфорта семьи и собственной подвижности были не единственными, по которым нарком деожал жену и детей за границей. Так ему проще было решать свои интимные дела, на которые он был падок, когда семья находилась на солидном растоянии. До супруги доходили сведения о его амурных делах, о фактической второй жене Тамаре Владимировне Миклашевской, которая появилась у него в Берлине, о рождении ею дочери Тамары22. Красин же весьма неловко клялся своей первой жене в супружеско верности.

*
В воспоминаниях современников, а также в некоторых исследованиях приводятся сведения, свидетельствующие о том, что позиция Л.Б.Красина по конкретным вопросам внутренней и особенно внешней политики большевистского руководства отличалась, порой весьма существенно, от линии, проводимой Лениным и его непосредственными преемниками. Отмечалось, например, что во время подготовки Генуэзской конференции 1922 г. Красин, в отличие от Чичерина, Литвинова и других, полагал, что Россия должна не только признать старые долги, но и быть готовой компенсировать иностранных инвесторов за их потери: в противном случае новый режим не может ожидать помощи в решении задач хозяйственной реконструкции23.
По письмам эти разногласия не прослеживаются сколько-нибудь существенно, кроме, пожалуй, истории с концессией, договор о которой Красин подписал с британским предпринимателем Лесли Уркартом, бывшим собственником многих предприятий в России.
Концессия была исключительно выгодна советским властям, но в условиях обострения отношений с Великобританией Ленин поддался очередному импульсу (случайные повороты и истерические вспышки у него причудливо сочетались с трезвым расчетом, особенно в последние годы сознательной деятельности), и по требованию Ленина сначала Политбюро и пленум ЦК РКП(б), а затем Совнарком (6 октября 1922 г.) отказались утвердить концессионный договор.
Красин весьма болезненно реагировал на эти перипетии. В конце сентября он писал жене: "Дела у нас тут настолько серьезно становятся, что я подумываю об уходе с этой работы совсем: слишком велико непонимание руководящих сфер и их неделовитость...". Высказывалось твердое намерение уйти из правительства, если договор с Уркартом будет отклонен.
8 октября эмоции выплеснулись еще более бурно: "Все труды, работа, энергия, талант пропали даром, и небольшое количество ослов и болванов (первое место в ряду этих животных должно было принадлежать вождю большевиков, именно он имелся в виду в первую очередь - Ю.Ф. и Г.Ч.) разрушили всю мою работу с той же легкостью, с какой мальчишка одним ударом разрывет тонкое плетение паука". Красин подумывал не только об отставке, но и вновь о фактической эмиграции. "Планы мои от активной работы отойти, - пишет он жене, - поучить англ[ийский] язык и, может быть, написать кое-что. К весне буду стараться частным лицом попасть в Америку, прочесть там несколько лекций, а дальше уже будет видно, что и где делать. До весны проживем в Лондоне, а там надо будет, вероятно, думать о какой-либо перемене места, так как на вольный заработок в Англии не проживешь...".
Но карьерные соображения возобладали: позже Красин более не упоминал об угрозе своей отставки, которая вроде бы была серьезной за десять-двенадцать дней до этого24.
Правда, Красин продолжал настаивать на утверждении концессии с Уркартом и даже был единственным, кто осмелился на заседании Совнаркома, вопреки партийной дисциплине, голосовать за нее. За это он был подвергнут грубой критике на XII съезде партии в 1923 г.25
Но и эту "пилюлю" Красин молча проглотил. По-видимому, права была Л.В.Красина, утверждавшая, что после истории с уркартовской концессией произошло резкое изменение в отношении ее супруга к советскому режиму, и это отношение уже никогда не было действительно удовлетворительным. "Он стал откровенно скептически относиться к проблеме эффективности крайней социалистической доктрины в таком политически отсталом обшестве, каким была Россия"26. К этому следует добавить, что, по существу дела, Красин лишь приблизился, причем только внутренне, в глубокой тайне для окружающих официальных лиц, к тем собственным своим оценкам, которые давались перед Октябрьским переворотом и непосредственно после него.
Письма свидетельствуют, что Красин все более охладевал к советской службе, все более формально относился к своим обязанностям наркома и дипломата. По существу дела, в 1922-1923 гг. Красин вновь стал скептически относиться к возможности построения социализма в России. Этому способствовали изменения в высшем эшелоне партийной власти, рост влияния Сталина, ставшего в апреле 1922 г. генеральным секретарем ЦК. Правда, Красин как-то сообщил, что Сталин поддержал его в конкретном вопросе о монополии внешней торговли, и ни в одном из писем не содержится критики Сталина.
Но совершенно очевидно, что взаимными симпатиями между Красиным и Сталиным отнюдь не пахло. Слишком разными были характеры, ментальность, уровень образованности, жизненные представления при свойственном им обоим прагматизме.
Можно считать достоверной информацию С.Либермана о том, что дочь Красина, находясь в Москве (это было, напомним, в конце 1923 - начале 1924 г., то есть как раз тогда, когда умер Ленин), как-то спросила его: "Как вы думаете, они нас выпустят?" и в ответ на недоуменный жест, понизив голос, продолжила: "Авель Енукидзе говорил нам, что Сталин патологически не переновит папу, а Сталин - хозяин"27.
Политические наблюдения в корреспонденции Красина с 1923 г. все более уступают место приватным сюжетым, отпускным впечатлениям, семейным взаимоотношениям и т. п. 6 июля 1923 г. он вполне откровенно сообщает: "Отъелся я и выспался за дорогу отлично, загорел и морда у меня выглядит "поперек себя". Настроение хорошее, на все вещи смотрю с точки зрения "наплевать" и так и дальше предполагаю".
Красин, правда, озабочен упреками супруги, до которой доходили сведения о его амурных делах, о фактической второй жене и дочери Тамаре, которой он даже дал свою фамилию. Он весьма неловко клянется в верности жене и трем дочерям, рожденным ею. Возможно, у читателей возникнут иные чувства и мнения по этому поводу, но авторам данной вступительной статьи было просто неловко читать строки, в которых этот государственный деятель и дипломат лжет и заверяет жену в верности, напоминая нашкодившего кота. Мы с удовольствием исключили бы соответствующие фрагменты из переписки, если бы имели право на это, но такие действия означали бы фальсификацию источника.
Хотя в письмах 1923 - начала 1926 г. все еще встречались выражения типа "наша партия", автор все более отчуждался от большевистского руководства, возвращался к позиции стороннего наблюдателя, вновь давал в целом негативную оценку официально проводимого курса. 10 августа 1923 г. он констатировал, что "многое идет через пень-колоду", что "власть имущие (Красин, видно, позабыл, что он сам, будучи наркомом, относился к власть имущим - Ю.Ф. и Г.Ч.) делают, кажется, все возможное,чтобы все шло навыворот и кое-как", лишь выражал надежду, что "Россия, пережившая варягов, монгольское иго и Романовых, несомненно без большого урона переживет и Наркомфина, и стабилизацию рубля, и литвиновскую внешнюю политику". Увы, в этом автор не был прав: урон, причиненный России большевистской политикой, тоталитарной властью, был катастрофическим и продолжает приводить к новым катастрофам через годы после ликвидации коммунистического тоталитарнонго режима.
Пока же Красин все более охладевал к советской службе. Он совершенно равнодушно отнесся к болезни Ленина и, хотя последний был еще жив и формально занимал высший государственный пост, Красин, подобно, видимо, и другим руководящим деятелям, рассуждал о нем, как о покойнике. 17 октября 1923 г. он писал жене, что "со времени Вл[адимира] Ильича не чувствовал себя в такой степени господином положения..."
Красину надоела и дипломатическая работа. "...Она меня влечет к себе все меньше и меньше", - писал он 23 октября 1925 г. в связи с переводом с должности полпреда во Франции на такую же должность в Великобритании. О заседании Политбюро, на котором было принято это решение, он презрительно отзывался так: "...Наши "ребята", не говоря худого слова и вообще даже почти ничего не говоря для мотивировки этого решения, порешили меня перевести в Лондон..." И вслед за этим: "...Мне так опротивели французы и так бесплодно и глупо было это годичное сидение в Париже..."
Тем не менее почти до самого окончания переписки (и жизни) наркому и дипломату не приходили вновь в голову мысли об отставке. Он сполна пользовался своим служебным положением, по-прежнему весьма высоко оценивая собственную персону.
Он был весьма обижен на нового британского премььер-министра Бонар-Лоу и министра иностранных дел Керзона, которые в начале 1923 г. отказались его принять на том основании, что дипломатических отношений между Великобританией и СССР еще не было, и для британской стороны Красин был не полномочным представителем (полпредом), каковым являлся его официальный советский статус, а вчего лишь торговым агентом. "...Как раз самое время было бы посадить туда Воровского (в это время советский полпред в Италии - Ю.Ф. и Г.Ч.) или даже еше менее значителную фигуру", - писал он жене.
И только в самом конце жизни, уже будучи смертельно больным, в последнем сохранившемся письме (начало 1926 г.) у Красина опять появились мысли об отставке с высоких государственных постов, переходе на частное положение, да и естественное желание устройства в какой-либо стране (возможно, в Швейцарии или во Франции), где дети смогли бы получить образование и жизнь была бы не столь дорога...
Письма Л.Б.Красина супруге и детям позволяют, таким образом, существенно углубить изучение его жизни и деятельности, представить его как живого человека, прагматика, сибарита, одолеваемого далеко не только высокими (очень трудно объективно измерить их реальную высоту), но и весьма земными страстями и пристрастиями, которые явно преобладали.
В то же время письма дают возможность по-иному, объективнее и глубже, взглянуть на некоторые стороны революционных событий 1917 года, советской внутрнней и внешней политики в первые восемь лет и особенно того, что специалисты по социальному развитию именуют историей повседневности. В этом смысле интересно проследить по письмам взаимоотношения в семье - между супругами, между отцом и продраставшими или уже взрослыми (в конце приода) дочерьми, между Красиным и его братьями и сестрой и их семьями, его взаимоотношения с детьми Любови Васильевны от двух первых браков, да и с ее бывшими мужьями. Ничего сверхестественного они не выявляют, но для характеристики нравов служилого образованного круга людей (а Красин в основном остался принадлежавшим к этой группе, несмотря на свое руководяшее положение в иерархии новой власти) они характерны.

*
Письма публикуются с минимальной правкой, соответствующей нормам современного русского правописания и пунктуации. Некоторые письма датированы по содержанию. В этих случаях дата или ее часть заключены в квадратные скобки. В квадратные скобки помещены также восполненные слова или части слов. В тех некоторых случаях, когда не удалось расшифровать отдельные места красинской рукописи или предпринята попытка расшифровать их по контексту, соответствующие места обозначены отточиями в квадратных скобках или же в квадратные скобки заключен реконструированный текст. Соответствующие пояснения даны в примечаниях.
В примечаниях же приводятся сведения о лицах, событиях и других реалиях, упомянутых в письмах. Имея в виду частный характер документов, отсутствие для их автора необходимости растолковывать супруге многие факты, которые ей были безусловно известны или же понятны по смыслу письма, объяснение ряда моментов текста представляло значительную трудность. Не удалось идентифицировать отдельные имена или же найти биографические сведения о других упоминаемых лицах. Это, однако, почти исключительно знакомые или близкие родственники обширного рода Красиных - люди, в основном непосредственно не связанные со значительными историческими событиями. Не удалось также расшифровать некоторые, незначительные, как нам представляется, семейные аллюзии.
Публикация подготовлена доктором исторических наук Ю. Г. Фельштинским и Ф. Маркиз, вступительная статья - Ю.Г.Фельштинским и доктором исторических наук Г. И. Чернявским, примечания - Г.И.Чернявским.
Письма публикуются с любезного разрешения администрации Международного института социальной истории (Амстердам), которой мы выражаем глубокую благодарность.
Примечания
1Карпова Р.Ф. Л.Б.Красин - советский дипломат. М., 1962; Кремнев Ю.Г. Красин. М., 1968; Могилевский Б.Л. Никитич. М., 1963; его же. Призвание инженера Красина. М., 1970; Зарницкий С.В., Трофимова Л.И. Советской страны дипломат, М., 1968; Научитель Н.В. Страницы жизни и борьбы. Иркутск, 1972; Усыскин Г.С. Выборгский узник. Документальная повесть о Л.Б.Красине. Л., 1984 и др.
2Анализ данных о причастности Красина к убийству Морозова проводится одним из авторов этой вступительной статьи в книге: Фельштинский Ю. Г. Вожди в законе. М., 1999, с.5-20. А.Ваксберг также отмечает: "Версия о самоубийстве С.Морозова убедительно ставится под сомнение. Очень вероятно, что он был убит Красиным или при его ближайшем участии" (Ваксберг А. Гибель Буревестника. М. Горький: Последние двадцать лет. М., 1999, с. 31).
3Аксенов В. Любовь к электричеству: Повесть о Леониде Красине. М., 1974; его же. Любовь к электричеству. Пьеса. М., 1975. Видимо, при помощи этих произведений В.Аксенов пытался продемонстирировать властям свою "верноподданность" и приоткрыть двери для публикации других, не столь верноподданных произведений. Не случайно, писатель не включил ни повесть, ни пьесу в собрание своих сочинений, изданное в 90-е годы.
4О'Konnor T.E. Engineer of Revolution: L.Krasin and Bolsheviks. 1879-1926. Boulder, 1992; О'Коннор Т.Э. Инженер революции: Д.Б.Красин и большевики. 1870-1926. М., 1993. Русское издание книги изобилует неточностями и ошибками, которые следует отнести на счет неквалифицированного, порой просто малограмотного перевода, осуществленного, как это ни прискорбно, в издательстве "Наука".
5Krasin Lubov. Leonid Krasin: His Life and Work. London, [1929].
6О'Коннор Т.Э. Указ.соч., с. 84.
7Kun M. Stalin: An Unknown Portrait. Budapest, New York, Central European University Press, 2003, p. 74.
8Зарницкий С.В., Трофимова Л.И. Указ.соч., с. 15.
9Ваксберг А. Указ. соч., с.49.
10См., например, Зарницкий С.В., Трофимова Л.И. Указ. соч., с.20.
11Ваксберг А. Указ.соч., с. 48.
12Семен Либерман, одно время близкий к Красину, вспоминал: "Даже своей внешностью Красин не был похож на общую массу коммунистических помощников Ленина. Его одежда отличалась прекрасным вкусом. Его галстук соответствовал костюму и рубашке своим цветом, и даже галстучная булавка была застегнута по особому, как это делает хорошо одетый человек" (Liberman S. Building Lenin's Russia. Chicago, 1945, p. 58).
13См., напримар, Бунич И. Пятисотлетняя война в России. Киев, Санкт Петербург, 1997, с. 185. Попытки авторов этой статьи обратить внимание издательств на фальшивки Бунича остались без ответа.
14Бунин И.А. Заметки. - В кн.: Бунин И.А.Великий дурман: Неизданные страницы. М., 1997, с. 151.
15Горький М. Неизданная переписка. М., 1998, с. 157.
16Чернявский Г. Как большевики убили Александра Блока. - В кн.: Чернявский Г. Притчи о Правде и Лжи: Политические драмы XX века. Харьков, 2003, с. ...(?)
17Троцкий Л.Сталин. М., 1996, т.1, с.81.
18Там же, с.82-99.
19Такое представление о нем стало традиционным. Даже в целом вдумчивый и критичный А.Ваксберг пишет: "Истинный интеллигент и высоко образованный инженер (второе бесспорно, но явно не тождественно с первым! - Ю.Ф. и Г.Ч.), Красин успеет счастливо умереть в 1926 году, что избавит его от неизбежной участи в эпоху Большого Террора" (Ваксберг А. Указ. соч., с. 14).
20Нагловский Л.Д. Леонид Красин. - Новый журнал, 1966, No 32, с.214-215. Liberman S. Op. сit., p. 62. С.Либерман сообщает, что Красин неоднократно вступал в конфликты с ЧК, чтобы освободить арестованных, причем предлог был один - "мне они необходимы".
21Враждебное отношение Красина к крестьянству отмечалось и С.Либерманом. По словам последнего, нарком внешней торговли говорил ему: "Русское крестьянство надо освободить от чесотки прежних времен. Это нельзя сделать в лайковых перчатках... Мы должны применять силу, не только убеждать" (Liberman S. Op. сit., p. 60).
22О'Коннор Т. Э. Указ.соч., с. 242 и др.
23Philips H.D. Between the Revolution and the West: A Political Biography of Maxim M. Litvinov. Boulder, 1992, p. 51.
24Представляется мало достоверной информация Л.В.Красиной, что ее муж все же подал в отставку и получил в ответ записку Ленина: "Мы увольняем людей со своих постов, но не позволяем им уходить в отставку" (Krasin L. Op. cit., p. 204).
25XII съезд РКП (б) 17-25 апреля 1923 года. Стенографический отчет. М., 1968, с.106-108, 119, 136, 137, 142-144, 150-151, 154-157, 391 и др. По отношению к Красину фигурировали термины "меньшевик", "ревизионист", "антиленинский уклонист" и пр. Выступавгий с отчетным докладом ЦК Г.Е.Зиновьев обругал Красина за его заявление, что политика партии не должна мешать восстановлению производства (там же, с. 48).
26Krasin L. Op. cit., p. 207.
27Liberman S. Op. cit., p. 116.















Письма













1917 год
1
[13 июня 1917 года]
Милый мой Любан1 и родные детки!
Как скучно и пусто стало у нас с вашим отъездом. Весь дом и Царское2 стали иными. Иногда по инерции торопишься окончить какое-либо дело, чтобы поскорее попасть на вокзал, но потом вспомнишь- торопиться некуда, и защемит на сердце. Со внешней стороны дела все обстоит благополучно, только Анна, видимо, еще не вошла в роль кухарки и Марусе3 приходится торчать на кухне. Ну, да это обойдется.
Меня обслуживают по-прежнему, и к утреннему чаю я исправно получаю сибирские пряженики. Володя4 в добром здоровье и духорасположении. В пятницу идет на комиссию. Вчера, наконец, была вечером гроза и дождь, хоть и не очень большой. Воздух на балконе - вне описания: прямо можно было его пить. Я сидел на балконе всю оставшуюся часть вечера, смотрел вниз на скошенные газоны и вспоминал трех красинских девчушек5, еще так недавно валявшихся там на спине. Письмо и лекарство Бражникову переданы, но из-за дождя я вечером к ним не попал, а сегодня (13-го) они переехали в город и завтра рано утром уезжают совсем. Полагаю, он все исполнит, как обещал. Из других новостей, более крупных, могу сообщить, что я все же решил от Луги не отказываться6 и послезавтра, кажется, оформляю это дело у нотариуса. Дровяной лес можно будет, кажется, продать на корню. Насчет Луги сговорюсь с [...]7. Ну, как же вы, милые мои котята, доехали?8 Думаю, что хорошо. По крайней мере, при отъезде разместились вы хорошо. Сейчас ваш поезд идет где-то уже в середине Швеции. Как-то вас встретит заграница! Сегодня я видел опять одного приезжего из Швеции, и он уверял меня, что там прекрасно можно устроиться. Самое главное, не есть по ресторанам, а поскорее устроиться собственным хозяйством. Особенно имею в виду тебя, большой Любан, с твоей склонностью заболеть при отравлении недоброкачественной пищей. Надеюсь, вы не забудете мне телеграфировать немедленно при приезде. Это письмо пошлю Вацлаву Вацлавовичу9 и ему буду писать, пока не получу вашего окончательного адреса. Целую и обнимаю всех вас крепко, мои дорогие, любимые - сокровища вы мои.
Сейчас пришло письмо от Нины10 от 9 июня. Они там здоровы и особенного у них ничего нет. Жарятся на солнце, купаются в море. Кланяйтесь M-lle Лочмо11, Ляле и всем знакомым. Еще раз крепко целую. Благословит вас бог. Будьте благополучны.

2
18 июня 1917 года. Воскресенье

Родной мой Любинышик! Ты можешь совершенно ясно представить себе весь мой сегодняшний день. Измаявшись за неделю изрядно (безденежье, "товарищи"12 и прочие очередные напасти!), вчера я залег в 11 1/2 и сегодня проснулся только в 10, благо по случаю пасмурного утра мухи меня совершенно не беспокоили. К 11-12 выглянуло солнце, и я буквально весь день просидел на своем балконе, занимаясь делами, чтением газет и "Природы"13, а между делом также печатанием фотографий. С 6 ч[асов] пришел М. И. Бруснев14, и мы с ним и Борисом15 на том же балконе просидели до ужина. Сейчас 11 1/2, и перед сном я хочу тебе написать несколько строк. Живется мне хорошо, если бы только не было так скучно без тебя и милых девочек. Все как-то еще не верится, что вас нет. Ждешь инстинктивно, что откроется дверь и войдет озабоченный Любан в поисках за какой-нибудь штучкой или раздастся визг во дворе в ознаменование жизнедеятельности милого Любана16, или Катабрашный17 появится со своим "можно сладкого", или Людмила18 с видом потусторонним пройдет, не спуская глаз с книги! Только вот порядок неизменный на моем письменном столе и непоявление на нем разных неожиданных вещей или просто мазни на почтовых или других листах бумаги напоминает об отъезде кое-кого! Я креплюсь и утешаю себя соображениями о неизбежности вашего отъезда и о скором нашем свидании. Думаю, что вам ввиду перемены места, людей и обстановки некогда будет скучать. Тебя, милый мой Любченышек, очень прошу не огорчаться и не беспокоиться за меня. Как ни утомительна и трудна работа, я никогда не переутомляюсь свыше сил, ибо мне свойственно особое чувство, подсказывающее, когда надо бросить работу и отдыхать. Этим и объясняется моя выносливость и относительно большая работоспособность. В смысле спокойствия мне теперь будет лучше, особенно, когда я буду знать, что вы уже устроились и чувствуете себя хорошо. Через неделю возвращается Гермаша19 из своего отпуска, и это меня значительно разгрузит. Они живут на даче на Казанской дороге и пока что довольны летом: погода хорошая, пища есть.

3
23 июня [1917 года]
Протаскал письмо в кармане почти целую неделю. Выдалась опять горячая неделя в смысле всяких разговоров, заседаний и пр[очее] пр[очее].
Наконец-то сегодня получил Вашу телеграмму от 4 июля [21 июня]20. Хотя я и не беспокоился особенно, но все же было уж очень скучно без всяких-то известий. Теперь я спокоен, тем более что есть депеша от Леонида о переводе вам денег. Сообщи мне, Любаша, получены ли эти деньги на твоем текущем счете.
Завтра я поеду на автомобиле в Изенгоф по поводу сланцев21 и пробуду там дня два, немножко поотдохну.
Крепко-крепко всех вас целую и обнимаю.
Ваш Красин

4
29 июня 1917 года
Милый мой, родной Любченышек!
Скоро уже три недели, как вы уехали, а я не имел еще ни одного письма, если не считать открытки из Таммерфорса. Правда, была от вас телеграмма, и приехавший [...]22 привез поклон, но из всего этого я могу лишь заключить, что вы живы и здоровы, каково же твое настроение и как вообще вам там живется и чувствуется, об этом не имею никакого представления. Временами мне бывает очень скучно и тоскливо; с письмами было бы, надо думать, легче. Родной мой, Любченышек, ты был еще такой грустный при расставании. Отношу это, главным образом, к твоему беспокойству за Володю, Нину и Андрея23. Относительно них ты можешь быть пока что вполне покойна. Те двое живут в прекрасных условиях, на солнце и на море и им можно только завидовать. Не знаю, как Виктор24, но я Соне25 советую и на зиму оставить там Алексея26, спокойнее. Сегодня утром был на зав[одском] совещ[ании], речь о карточках на дрова на зиму, причем нормой считалось отопление домов с таким расчетом, чтобы поддержать температуру 9 градусов. Курица на базаре в Царском сегодня, по словам Маруси, 11 рублей! При таких видах и перспективах кто уж раз не в Питере, пусть благодарит Господа Бога. Володя получил отсрочку до конца сент[ября] и, видимо, опять ожил. Собирается куда-то поехать (был разговор даже об Алтае), но еще ничего определенного об этом не знаю. Вчера тут был проездом в Уфу Дм[итрий] Николаевич] 27.
Я-то его не видел, но Володя у него был в городе и провожал его на вокзал. Во всяком случае, мой миланчик, ты за этих ребят не беспокойся, ничего с ними худого не будет, да и возраст их такой, что надо и пора привыкать им к более самостоятельной жизни. Устраивайся вот получше с малыми ребятами, и если их и себя убережешь от непосредственного созерцания и переживания этого развала и оскудения, то никому от этого хуже не будет: ты достаточно помытарилась на своем веку, чтобы позволить себе если не отдых, то хоть жизнь в более культурной обстановке. Что касается меня, то, во-1-х, с внешней стороны я пока живу по-прежнему. Кормят меня и поят хорошо, Маруся очень обо мне заботится и, кроме того, я на каждом шагу еще ощущаю твою милую ласковую обо мне заботу в виде разных услуг и удобств, появляющихся без моей просьбы, очевидно, в силу оставленных тобою Нюше распоряжений. Утрами меня угощают неукоснительно сибирскими пряжениками. Вечером на столике против 120 [номера] появляется то земляника, то еще что-нибудь в этом роде. Если же начнется уж очень большое утеснение, то все-таки одному все это полбеды, особенно при моей способности сокращаться до самого скромного минимума. Меня очень будет укреплять и в этом случае сознание, что вы находитесь в более благоприятной обстановке. Вообще я сейчас наибольшее удовлетворение нахожу в сознании, что тружусь и работаю на вас и для вас и что, может быть, за эти годы удастся создать более или менее прочный фундамент и обеспечить себе в будущем некоторую возможность отдыха в кругу семьи. В делах у нас как будто стало поспокойнее, меньше требований и нервности, хотя общее положение, особенно из-за растущих финансовых затруднений, очень тяжелое. Целый ряд предприятий на краю финансового краха, а расчеты на государственную поддержку при современном состоянии финансов более чем проблематичны. Курс, несмотря на победоносное наступление28, все падает! Пока эта проклятая война не окончится, все наши внутренние дела остаются под знаком вопроса.
На этой неделе у нас забастовка на Финл[яндской] жел[езной] дор[оге]. Дачники многие очутились в затруднительном положении, и я лишний раз порадовался, что мы имели решимость в этом году не связываться с Финляндией29. Я уже писал тебе, что в прошлую субботу предпринял путешествие в Изенгоф на автомобиле. Изыскания со сланцами оканчиваются, результаты благоприятные, но финансирование этого дела пока что продвигается медленно и не вышло еще из стадии переговоров. Многие на лето поразъехались, и вообще деловая публика настроена выжидательно.
Домой возвращаюсь обычно часам к 8-9 и остаток дня провожу на балконе, иногда даже поливаю герани. Они немного отходят, и некоторые кусты даже зацвели. Праздничные дни тоже сижу дома, либо пишу, либо читаю. Сегодня только был с утра в рев[олюционном] совете и возвратился домой к 3 часам (Петров день!). Гермаша еще не вернулся из отпуска. Борис избрал бывшую часть и поступил пом[ощником] комиссара в Софию. Даже раскрыл уже несколько краж и очень увлекается, как и всем на первых порах.
Ну что же, мои милабранчики, когда же я от вас дождусь писем? Неужто же никто из вас до сих пор не собрался отцу-старичишке даже открытки написать? Или это шалости почты и цензуры?
Пишите подробно, как устроились. Людмил должен мне что-нибудь нарисовать из окружающего ее. Катабрашный и Любан могут ограничиться письмами. Погода у нас чудесная опять установилась: я пишу сейчас на плетеном столике на балконе при закате солнца. На полях золотистая дымка, мычат коровы, возвращаясь с полей, такой мир разлит над всем пейзажем. Зато в городе форменный ад. Крепко вас всех целую, родные мои! Пишите. Кланяйтесь M-lle Лочмо, Ляле, Воровским и всем знакомым. Ваш Красин

5
11 июля 1917 года
Родной мой Любан, не писал тебе давненько, частью из-за событий, частью потому, что, приготовляясь сам к отъезду, уже терял настроение.
Ну, большевики-таки заварили кашу30, или, вернее, пожалуй, заварили не столько они, сколько агенты германского штаба и, может быть, кое-кто из черной сотни31, "Правда"32 же и иже с ней дали свою фирму и сами оказались на другой день после выступления в классически глупом положении.
Описывать тебе все это по порядку нет смысла: гораздо полнее прочитаешь изложение событий в газетах. Скажу только, если правдисты хотели осуществить какой-либо "план", вроде захвата власти, смены правительства и т. п., то, конечно, они себе самим обязаны провалом. Большей организационной беспомощности и убожества, отсутствия намека на какую-либо осознанную и поставленную себе цель трудно себе представить. При малейшем руководительстве в первые два дня, когда вся многоголовая "власть" была тоже в состоянии полной растерянности, можно было сделать что угодно, но болтуны остались болтунами, и когда вместо вынесения резолюции или писания громовых статей потребовалось проведение лозунга в жизнь, грозные вожди и руководители всемирного пролетариата оказались попросту в нетях и не сделали даже попытки извлечь из разыгравшихся событий и пролитой уже нелепым и бесцельным образом крови хоть что-либо для осуществления своих тактических программ. Несчастные же "массы", в лице главным образом солдат и некоторого процента хулиганья, совершенно бессмысленно толкались два дня по улицам, стреляя с перепуга друг в друга, шарахаясь в стороны от малейшего слуха или тревоги и абсолютно не понимая, что все это значит и что к чему: в общем, уличный пейзаж несколько напоминал февральский33 с поправкой на время года. Раненых было изрядно, так как стрельба шла не только с крыш, и коэффициент полезного действия некоторых ружей и пулеметов был, вероятно, больше по сравнению с протопоповским34. Зато не было массовых расстрелов каких-либо определенных групп, хотя по адресу "буржуев" и раздавались грозные возгласы, особенно на окраинах.
Мой автомобиль, конечно, забастовал со вторника утра, но, по счастью, его на этот раз не угоняли, и я походил пешком только дня три, пока все не вошло в норму. В городе я бывал каждый день, но лишь у себя на Екатерининской, конечно, не пускаясь на Петроградскую сторону, благо телефон работал все время, и я имел возможность сноситься с конторой в течение всего дня. Никакой опасности я нигде не подвергался и под перестрелку нигде не попадал, хотя трескотня слышна была в конторе одно время изрядно (с Гороховой).
Совпадение всей этой истории с наступлением немцев на фронте слишком явное, чтобы могло оставаться сомнение, кто настоящий виновник и организатор мятежа. Разумеется, заслуги идейных обоснователей и проповедников этой авантюры от этого нисколько не умаляются, и, вероятно, этот эксперимент не так-то просто и не всем из них сойдет с рук.
Сейчас все эти события в значительной степени уже заслонены нашими поражениями, прорывом на Тарнополь и проч[им]. Это бедствие для меня лично, впрочем, не неожиданно, потому что развал армии обусловливается не только упадком духа, но и рядом объективных причин, разрухой, расстройством транспорта и проч[им]. С другой стороны, и немцы, при всех их победах, вряд ли уже смогут достигнуть в эту кампанию какого-либо решающего результата. Скорее этот их удар через некоторое время скажется усилением нашей армии и, возможно, даже некоторым оздоровлением тыла. Может быть, немного меньше будут болтать и больше работать, а это сейчас главное по отношению ко всем значительным слоям и группам народа. Я, как и раньше, главную беду и опасность вижу в расстройстве транспорта, продовольственных затруднениях и в ужасающем падении производительности всякого почти труда. Всякий, не исключая интеллигентов, инженеров и пр[очих] до министров включительно, делает 1/2, если не 1/3 против того, что он мог бы делать, и не из-за лени, а из-за неорганизованности, неумения приспособиться к новым обстоятельствам, из-за этой атмосферы неуверенности, испуга, возбуждения, всеобщей сумятицы! В этом улучшения пока не заметно, и когда оно начнется - Бог знает. Жить становится все труднее, исчезают самые обыденные вещи, вроде молока, масла. Каждый обед - почти чудо, ибо только стечение исключительно благоприятных обстоятельств позволило достать эту курицу, или крупу, или рыбу. Вести хозяйство - чистое мучение, и я каждый день радуюсь за тебя, что ты пока что избавлена от этого наказания. Я уже не говорю о ценах: огурец - 50-70 коп[еек], малина - 2 р[убля] ф[унт], салат - 50 к[опеек] ф[унт] и пр[очее]. Затруднения в последнее время настолько возрастают, что Марусю с девочкой, пожалуй, придется выслать во внутренние губернии.
Тогда и мое относительно (и даже вполне) спокойное и благополучное житье должно будет как-то измениться, хотя я ни в каком случае не хотел бы покидать Царского Села. Анна к самостоятельному ведению хозяйства совершенно непригодна, и я не знаю, как тут быть. Нюша35 тоже вряд ли может поварить. Впрочем, обо всем этом поговорим при свидании, квартиру же я на всякий случай оставил на год за собой. Борис по-прежнему в Софийской милиции, но вряд ли он долго тут усидит, хотя и проявил таланты и чуть ли даже не будет избран начальником милиции. Володя сейчас в Финляндии. Он "собирается" ехать не то на Алтай, не то в Кокчетавы36 (Зап[адная] Сибирь), но если сборы будут вестись с такой же энергией и дальше, то отъезд, вероятно, совершится уже по первопутку. Он здоров и чувствует себя, по-видимому, неплохо. Но в Крым не поедет, ибо там, по сообщению Андрея и Нины, всегда переполнено и, кроме того, ему нежелательно попасть в курортную обстановку: он стремится в более дикие и менее культурные места. Сонечка вместе с Ниной ухитрились перенести дизентерию, но, кажется, сравнительно благополучно, если не будет рецидивов. Гермаша из отпуска вернулся черный, как арап, очень отдохнул и воспрянул духом, хотя, конечно, как запряжется в работу, то живо загар этот с него слиняет. Видел вчера Фрумкина37, получил посылку (спасибо, миленький мой) и порасспросил о вашем житье-бытье. Ты забыла, очевидно, что Дун[аев] должен был перевести деньги на твой текущий счет в Eutkilds Bank'е. От него у меня есть телеграмма, что деньги тебе переведены. Пожалуйста, справься в банке и телеграфируй мне, получила ли ты эти деньги. Если же нет, то запроси телеграммой Дунаева (2 Rector St[reet], New York, Dunajeff), что это значит!? Пока прощай, родной мой дружочек! Я предполагаю выехать около 25 июля ст[арого] стиля, но возможно, что выеду несколько позже, но не позже 1 августа. Крепко тебя обнимаю и целую. Родных моих девочек целую крепко-прекрепко. Письмо я от вас всех пока что получил одно-единственное от 15 июня, писанное на второй день по приезде. Неужели вы после того не писали, или это все задержки почты? Поклон M-lle Лочмо и всем знакомым. Еще раз крепко всех вас целую, будьте здоровы и благополучны. Ваш Красин

6
16 (29) октября 1917 года
Родной мой, незаменимый, Любченышек, достопочтеннейший Тулен38 и драгоценные мои детеныши! Вот уже ровно неделя, как мы расстались39, а кажется, будто давно. В то же время я еще вполне ясно вспоминаю все мелочи нашей стокгольмской жизни и вижу вас всех как наяву такими, какими вы были на вокзале в минуту проводов. Могу сказать, что эти два месяца одни из самых счастливых в моей жизни. Ты вот, Тулен мой, часто меня упрекаешь, что я не ценю тебя, а в действительности я, очевидно, только не умею тебя хвалить и не умею тобою вслух хвастаться ("глупый хвастает молодой женой"!), в действительности же, про себя, я доволен, счастлив и горд и тобой и твоим туленачьим выводком, несмотря на все его нухи, мордасы и прочие неприличности ("Фу! Папа!"). В эти месяцы как-то особенно ясно выявилось, какую хорошую семью все мы вкупе образуем и какой славный молодятник подрастает под сенью таких вовсе еще [не] дряхлых дерев, как мы с тобой, родной мой Любанчик! Я только сейчас вижу, как хорошо я с вами отдохнул и сколько сил прибавилось у меня за эти недели. Прежде и больше всего этим я обязан, конечно, тебе, милый мой Любан, твоей ласке, заботе и иногда даже опеке. Буду надеяться, недалеко время, когда можно будет перестроить свою жизнь применительно к только что прожитому времени, и во всяком случае приложу все усилия, чтобы это было скорее. Вас же прошу, мои миленькие, родные, прежде всего беречь здоровье и строжайше друг за другом наблюдать, чтобы ни одного фунтика не потерять из того, что привезено из Норвегии. В особенности относится это к тебе, маманя. Ты можешь растрясти все свои микитки и прочие части в один момент, стоит только простудиться или начать недосыпать, больше чем надо курить и прочее. Между тем, если ты побережешься и подольше продержишься на туленнем положении, то организм твой привыкнет к этому и уже так ты и закрепишься до теплого времени, когда можно будет опять поджариться.
Ну, буду вам описывать по порядку. Доехали мы с Брунстремом очень хорошо, хотя с Гапаранды до Питера шел дождь не переставая. Накануне в Риихимаках было столкновение поезда, шедшего из Питера, с санитарным, вследствие чего не только опоздала на 8 ч[асов] баронесса40, но и на нашем поезде это отразилось опозданием, так что в Питер мы приехали в 3 ч[аса] ночи. Благодаря телефонограммам баронессы и двум моим депешам (из Гапаранды и Торнео) Николай с машиной оказался на вокзале, и я, отказавшись от предложения Брунстрема ночевать у него, отправился к Гермаше, с которым проговорили всю ночь. Выглядит он неплохо, и вообще все петроградцы гораздо менее забиты, напуганы, изнурены и утомлены, чем мы представляли по газетам, очевидно, сгущающим краски против действительности. Конечно, время было, есть и еще будет трудным, но ужасного пока еще ничего нет, и в частности у Сименс-Шуккерта41, если бы не безденежье, было даже сравнительно спокойно, и товарищи за мое отсутствие как-то утихомирились42. Сейчас прибавится хлопот ввиду намерения частичной эвакуации завода. Третьего дня Гера43 поехал в Москву и, вероятно, проедет и на юг в поисках места, куда можно бы выселить некоторые отделы завода. Меры эти над принять: если война не окончится зимою, к весне возможны попытки взятия Питера и к июню, чего доброго, немцы, может быть, городом и смогут завладеть. Всего мы, конечно, не сможем увезти, но два-три наиболее важных отдела (с точки зрения обороны) можно будет эвакуировать, и переезд не будет совсем бесполезен даже и в случае скорого конца войны, ибо некоторая децентрализация нашего большого дела имеет и свои хорошие стороны.
Набросились на меня, конечно, со всех сторон, но я пока отбиваюсь и вхожу в работу медленно, с прохладцей, чтобы не сразу взять большую нагрузку. В сущности, у Сименс-Шуккерта главное зло - это безденежье, но тут уж ничего не поделаешь.
У Барановского44 на порохов[ом] зав[оде] была забастовка, послужившая причиной вызова меня телеграммой, но к моему приезду забастовка окончилась, и сейчас идет устранение второстепенных трений. Секвестра еще не последовало и даже, вероятно, не последует, так как завод наш в конце концов все-таки будет казною куплен и, может быть, даже в недалеком будущем, [...]45 дела вообще я ожидал застать в значительно худшем положении, нежели то есть в действительности.
Питер поражает прежде всего, конечно, грязью и затем какой-то отрешенностью, запустением, жалкой выморочностью. Улицы и тротуары залиты жидкой грязью, мостовые полуразрушены, сломанные там и сям решетки, перила, водопроводные тумбы или люки - остаются неисправленными, стекла не мыты, много пустующих заколоченных лавчонок (хлебных, овощных) - все в целом имеет вид города если не оставленного жителями, то во всяком случае населенного пришельцами, настолько мало заинтересованными в каком-либо благоустройстве, что они не считают нужным делать самого элементарного ремонта. Улицы заметно опустели: не то убыло жителя (статистика будто бы говорит противное), не то он сидит дома из-за бесцельности покидать жилье (веселого все равно ничего не увидит) или из-за отсутствия средств передвижения и даже калош. Меньше стало даже солдат, хотя все еще предостаточно, и идиотские физиономии плюющих семечками "революционеров" по-прежнему украшают пейзаж. По погоде настроение у толпы более кислое и злое, чем летом, да и в политике идет какая-то новая анархистско-погромная волна, перед которой, кажется, даже бесшабашные большевики начинают останавливаться в раздумье. Черносотенная (или пока желтосотенная) пропаганда в суворинских газетах46 поднимает голову, а массы, даже пролетарские, проявляют политически все больше и больше индифферентизма. Пожалуй, если бы Корнилов47 не поторопился, его выступление могло бы найти почву. Сейчас испуганные обыватели с трепетом ждут выступления большевиков, но преобладающее мнение, что у них ничего не выйдет или выйдет решительный и уже непоправимый провал. Еда пока что есть, хотя мало и цены ужасные. Яйца до 1 р[убля] 50 [копеек] штука! Штаней и обуви нет. Сахару мало, мука белая 2--3 рубля фунт и т. п. Тем не менее все как-то ухитряются жить, и людская толпа на улице, в поездах, в магазинах имеет обычный вид, лишь грязнее и оборваннее, чем прежде, да и это, м[ожет] б[ыть], лишь оптический обман после шведской чистоты и шика.
У нас в Царском Маруси с Тоней48 я уже не застал. Они "зацепились" в Москве. Боря тоже скоро туда переедет на "Святое Озеро", около болота, где Радченко49 устраивает электрическую станцию - в качестве комиссара милиции. Таким образом я останусь, видимо, один. Последние недели Нюша готовила на всю семью и, видимо, насобачилась в этом деле, так что прокорм мой будет обеспечен. Поселить сюда Людмилу вряд ли придется, так как она будет жить в переднем дерев[янном] доме, из нижнего этажа к[ото]рого жильцы уехали. Уехали вчера Гессены50: он получил профессуру в Томске, в его квартире будет жить сын хозяина, Максимов, выбранный городским головой Царск[ого] Села. Наша Анна поступила к нему прислугой. Нюша утверждает, что справится со всем хозяйством одна, и пожалуй, что оно и так. Из ребят мне сюда жильцами залучить никого не придется: замани собаку на живодерню! Видел я пока лишь Володю, который вчера был у меня здесь. Вид у него очень хороший, хотя он говорит, что был еще лучше по приезду из Сибири. От Сибири он в восторге. Его освободили еще на 2 месяца, на этот раз даже от воинского [призыва] (без всякой протекции), так что до Шмидтовской комиссии не дошло. Поступил он к Сабурову, чтобы иметь возможность, если отсрочка не будет продлена (но она, вероятно, будет продлена) попасть в какой-то театральный батальон (Надеждин обещал удостоверить, что у Володи уже есть 3 года артист[ической] деятельности- необх[одимое] условие для этого батальона), где можно заниматься чем и как угодно. Живет он где-то у такой хозяйки, которая все достает и кормит его отлично, словом, не тужит. Кажется, не нуждается и в деньгах, судя по тому, что предлагал присланные отцом 50 р[ублей] (сегодня еще 100 получено) оставить в погашение моего долга. В театр[альное] училище ходить не будет. Нет будто бы смысла: учить ничему не учат, диплом же сейчас не имеет цены. Зато поступает в школу Петровского51, но когда и как, не знаю. Общее впечатление на меня произвел благоприятное, нет той истасканности и Katzenjammer'а52, говорит обо всем толком, очень, по его словам, скучает по тебе и детям: "дорого бы дал на них посмотреть".
То-то, говорю, теперь вы все заскучали, а то вас, чертей, бывало в Царское и калачом не заманишь. Сапогами тронут, но еще не надел, ибо я лишь сегодня их получил из Морск[ого] Штаба. Пальто носит мое, но, пожалуй, надо ему заказать в Стокгольме, ибо здесь будто бы немыслимо ничего уже заказать. Просил его дать мерку и постараюсь ее тебе прислать.
Нину я еще не видал: ко мне она идет, а у меня нет минуты свободной. Виктор и Володя говорят, что она поселилась в компании 3-4-х учительниц и ведут сообща хозяйство. Будто бы подросла и окрепла: Крым пошел на пользу. Андрей остался на зиму в Крыму и совсем превращается в какого-то плантатора: возмужал, научился работать по виноградному делу, кажется, всерьез: видно, придется мне покупать где-либо на юге землю. Будет заниматься за 6-й класс и весной или осенью сдавать экзамен. Вообще, живет, видимо, хорошо, и идея запрятать его в Крым была совсем не глупая. Я эту шлынду все-таки на днях разыщу и тогда напишу тебе обстоятельно свое впечатление. Хуже обстоят дела у Сонечки: Нина опять была больна и с трудом поправляется. Чистая беда с девочкой, жалко ее и мало надежды на выздоровление, если уж и Кисловодск не помогает.
Я сам чувствую себя прекрасно, появилось откуда-то желание работать, чего я не замечал за собою в Стокгольме. Очевидно, отдых взял свое. Если дело с Барановским ликвидируется благополучно, то сразу сильно облегчится моя работа. Кормят меня хорошо, и завтраки у Барановского стали даже лучше, чем прежде (берут обеды из столовой Муз[ыкальной] драмы, где служит один из наших чинов). Автомобиль пока не реквизирован, так что и с этой стороны хорошо. Передай Штолю, что у него есть отсрочка до 1 апреля 1918; т[о] е[сть] все в порядке.
С переводом 500 кр[он]53 через Валерьяна, кажется, я напутал: было переведено 500 руб. - 393 кр[оны], а я записал и 393 кр[оны] и вместо рублей 500 кр[он]. Впрочем, я еще наведу дополнительную справку.
Письмо это отправляю с дядей Мишей54 и надеюсь с ним же послать и твою шубу, а может быть, и учебники. Хорошо, если это все так выйдет. Пока прощай, мой родной, любимый. Целую тебя крепко и то же моих хороших дорогих девочек. Будьте вы все там благополучны и довольны, красавушки мои. Не очень скучайте обо мне: мне пока здесь неплохо.

7
1 ноября 1917 года

Милый мой, родной Любан!
Очень я стосковался по тебе и девчушкам, родным. Уже почти месяц, как я от вас уехал, и непосредственных известий от вас за все это время не имею. Правда, от разных приезжающих знаю, что вы живете по-прежнему, но хотелось бы и непосредственно от вас получить письма. Я знаю, вы отправили мне письма с Гольденбергом55, но этот головотяп ухитрился потерять весь свой портфель вместе с письмами. Как это вышло, еще неизвестно. На вокзале служитель из посольства вручил ему багажную квитанцию на две вализы56, причем в купе ему не дали никакого посольского багажа. Между тем в курьерском его месте значится 4 вализы! Таким образом, выходит, что он 2 вализы не то потерял, не то оставил их у шведов, не то ему их забыли дать в Стокгольме. Мало того, из 2-х мест, бывших в багаже и привезенных им с собой сюда, одно оказалось с печатями копенгагенской миссии, т[о] е[сть] одно место он перепутал в Торнео и Белоострове с каким-то другим головотяпом, ехавшим, очевидно, тоже курьерским из Копенгагена!
Ну, как вам понравится! И это полномочный посол российской демократии в Европу! Ваши все письма тоже пропали, и я готов был избить эту фефелу57. Министерство иностр[анных] дел сейчас не функционирует, и распутать всю эту историю покамест нет никакой возможности. Надеюсь, что другой посол, с которым я вам отправил шубу и учебники, оказался более европейцем и доставил вам эти вещи в сохранности. Впрочем, на запрос, посланный вам по этому поводу телеграфом, я ответа еще не получил. И вообще я отмечаю, что, вопреки условию, я не имею от вас телеграмм, а ведь вы должны были раз в две недели по крайней мере давать о себе знать. Я за последние дни вам три раза телеграфировал, но, конечно, неизвестно, как теперь действует телеграф: мы здесь несколько дней даже без телефонов сидели, и только с сегодняшнего дня работа телеф[онной] станции понемногу начинает восстанавливаться.
Воображаю, сколько всякой чепухи сообщалось в ваших газетах за эту последнюю неделю! Вкратце дело обстояло так. Временное правит[ельство] и Совет республики58 за последние недели проявляли какой-то такой паралич всякой деятельности и воли, что у меня уже возникал вопрос: да не политика ли это и не собирается ли Керенский59 и К° дать большевикам, так сказать, зарваться и затем одним ударом с ними покончить. В действительности, покончили с ним б[ольшеви]ки нападением на Зимний дворец, в котором в последний момент не было иной защиты, кроме юнкеров и смехотворного женского батальона. Весь остальной гарнизон, подвергавшийся в течение 3-х недель безудержному воздействию б[ольшеви]ков, отказался выступать на защиту Вр[еменного] правит[ельства], и все оно к вечеру 25 октября оказалось в казематах Петропавловки, кроме Керенского, который бежал в Гатчину и с 5000 казаков начал там готовиться к обратному завоеванию Петрограда. Пронунциаменто60 б[ольшеви]ков подействовало оглушительно, но не вызвало на первых порах противодействия, а лишь встретило пассивный бойкот чиновничества, интеллигенции и городского самоуправления. Жертв почти не было, матросы и красная гвардия61 вели себя вполне достойно, только солдаты кое-где в Зимнем дворце, а еще вернее, переодетые солдатами уголовные элементы коснулись слегка кое-каких сундуков с драгоценными вещами. Б[ольшеви]ки были, видимо, обескуражены очень единодушным бойкотом всех и вся (рассказывали курьезы о визитах новых "министров" в свои министерства, где все их встречали заявлением о непризнании - начиная с тов[арища] мин[истра] и кончая швейцарами и курьерами), бойкот этот угрожает остановить всю вообще жизнь столицы, и всем начала делаться ясной необходимость какого-то выхода, а именно, образования нового министерства, несомненно уже социалистического, ответственного перед Советами.
Более правые элементы, нар[одные] соц[иалисты]62, меньшевики оборонцы63 и правые с[оциалисты]-р[еволюционер]ы64, заявили протест против вхождения в новое правит[ельство] б[ольшеви]ков, а эти, в свою очередь, имея в своих руках фактически всю власть, конечно, не могли согласиться на самоустранение, хотя и соглашались, во-первых, допустить не менее 40% оборонцев до нар[одных] социалистов включительно, а, во-вторых, по-видимому,--пожертвовать Лениным65 и Троцким66, которые со своим курсом на социалистическую революцию, кажется, остаются в единственном числе. Вмешались железнодорожный67 и другие союзы, а сейчас будто бы также и Ставка68, требуя, все, прекращения военных действий и немедленного образования однородного (т[о] е[сть] социалистич[еского]) министерства из всех партий от н[ародных] с[оциалист]ов до большевиков. Известно, с какой тягучестью идут у нас всякого рода переговоры, и неудивительно, что воз и поныне там: все еще не могут сговорится.
Между тем, уже на 4-й день переворота, когда вся сила в городе была уже давно в руках большевиков, правые элементы, так наз[ываемый] комитет спасения69, под влиянием раздутых и, как потом оказалось, даже ложных слухов о "победах" Керенского под Гатчиной, в Пулкове и Царском70, решились на безумный шаг обратного захвата телеф[онной] станции, крепости71, Мих[айловского] манежа и пр[очего], послав для этой цели юнкеров72. Предполагалось, кажется, участие и 3-х полков казаков, находящихся в Питере, но они не только не выступили, а даже будто бы выдали план всей авантюры. Результатом этой предпринятой в воскресенье попытки были уличные бои, окончившиеся, конечно, полным разгромом несчастных юнкеров, которых перебили около 200, причем кроме того были убитые и со стороны красногвардейцев, матросов и солдат. Здание Владим[ирского] училища, где юнкера засели с пулеметами, было обстреляно даже из пушек. Не обошлось и без самосудов и расстрелов. Сотни юнкеров арестованы и в качестве заложников посажены в крепости и Кронштадте. Не будь этой воскресной авантюры, весь переворот в городе прошел бы почти бескровно. За городом дошло до форменного сражения, причем бомбардировке и обстрелу подверглось в понед[ельник] (третьего дня) также и Царское Село, и наша Нюша из окон могла наблюдать, как рвутся шрапнели, а Бражников, случайно в эти дни проезжавший Царское, попал в самое пекло и потрясен военными впечатлениями. Что касается меня, то я в предвидении событий еще в субботу решил не ехать в Царское, чтобы там не застрять, и все эти дни провел в городе, вплоть до сегодня, когда восстановилось движение по дороге, и я в 4.35 дня приехал сюда взять ванну и посмотреть, что тут делается. У нас все в порядке и нигде по соседству никакого ущерба никто не потерпел. Город занят советскими войсками и Красной гвардией, которые поддерживают пока что полный порядок. О красногвардейцах (рабочих) вообще хорошо отзываются. Они основательно дерутся и соблюдают полный революционный порядок, так что покамест хулиганам нет ходу. Большевистское правительство тем не менее в отчаянном положении, ибо бойкотистская тактика всех учреждений создала вокруг него торричеллиеву пустоту73, в которой глохнут все его декреты и начинания. Б[ольшеви]ки готовы уступить власть блоку из 40% большевиков, 40% оборонцев и 20% интернационалистов, на том же сейчас сошлись уже почти все другие партии, но н[ародные] с[оциалист]ы и правые с[оциалисты]-р[еволюционер]ы упорно хотят исключить самих большевиков, и соглашение все не налаживается. Иного же выхода нет, так как кадетская74 и правая контрреволюция в лице бежавшего Корнилова и донца Каледина75 слишком слаба, чтобы идти сейчас в бой против Петрограда. Разруха растет, с каждым днем близится призрак голода и, если так пойдет дальше, мы можем докатиться до стихийного взрыва анархии, которая после неслыханных бедствий отдаст страну в руки какого-нибудь крутого взявшего в руки палку капрала. Социалистический блок - сейчас последняя попытка овладеть ходом вещей. Если он не состоится или не сумеет взять руль твердо в руки, то кораблю не миновать порогов, и весь вопрос лишь в том, что уцелеет при неизбежном тогда кораблекрушении. Вот какие дела, милая моя, родная, Любашечка, золото мое ненаглядное!
Я себя чувствую очень бодро, здорово и хорошо! Отдохнул, очевидно, и заправился силами. Питаюсь, благодарю Бога, пока еще очень хорошо, не очень волнуюсь событиями, стараясь смотреть на них философски, и менее всего переутомляюсь, а попросту говоря, ни черта не делаю, так как, в сущности, никакой работы нет из-за всей этой кутерьмы.
Гермаша неделю назад уехал в Москву, а Боря туда же в субботу. В Москве, по слухам, жестокие бои и даже погромы76. Я уповаю лишь на то, что обычно слухи и молва преувеличивают все в десятки раз, но, конечно, события такие, что всякое случиться может. Володю я видел прошлую субботу и дал ему 700 руб. на покупку какой-то шинели чуть не на собольем меху, которую он должен был переделать себе в меховое пальто. Попенял его малость за франтовство и вечное стремление лезть выше и выше по лесенке какого-то денди77, но моя педагогика от него отскакивает, как горох от стены, и вряд ли он что-либо восчувствовал, кроме разве неудовольствия по поводу ненужной воркотни. Нину эти дни не видал, но увижу, наверное, до отсылки тебе этого письма.
Большое мне утешение в эти дни дает сознание, что вы все вне этих трудных дней и событий. Хоть и счастье жить всем вместе, но в такие времена и разлуке будешь рад, только бы сознавать вас в безопасности.
Боюсь, в газетах ваших очень много вранья (здесь мосты разводили, а у вас, кажется, сообщалось, что они взорваны и т. п.) и, если мои телеграммы не доходят в нормальное время, то вы, пожалуй, там очень беспокоитесь. Прошу поменьше поддаваться всяким паническим слухам. У меня какая-то уверенность, что лично с нами всеми ничего плохого не случится, и ты, маманя, не унывай, если даже узнаешь, что меня в министры пригласят. Об этом опять поговаривают, и если работа у Сименса и Барановского будет складываться в направлении бесполезного толчения воды в ступе, то я, пожалуй, пойду спасать отечество, с тем чтобы, когда дадут по шее (а это сейчас делается очень быстро), уже не возвращаться к делам, а махнуть прямо к вам совсем. Так и знай и этим и утешайся, если бы до тебя вдруг дошли такие слухи. Если состоится всеобщий левый блок и последует такое приглашение, отказаться будет совершенным дезертирством. Кроме того, в случае введения всеобщей трудовой повинности (а это, вероятно, очень близко) единственный доля меня способ освободиться от Сименса и Барановского - это уйти в какое-нибудь общественное служение, от которого переход к чистой отставке уже легче. Во всяком случае, если я приду к решению о вступлении в какую-либо подобную комбинацию, то ты можешь быть уверена, это будет сделано не под влиянием какого-либо увлечения или донкихотства, а по зрелому размышлению, и, значит, так будет лучше не только для меня, но и для нас всех. Не всегда это можно ясно доказать (особенно будучи от вас отрезанным, как теперь), но ты уж тут поверь мне и положись на мою способность правильно учесть ситуацию и найти наиболее удачный из нее выход.
7 ноября
Прошла неделя, а воз и поныне там! Б[ольшеви]ки, разбив Керенского и завладев Москвой, не идут ни на какие соглашения, жарят себе ежедневно декреты, работа же всякая останавливается, транспорт, продовольствие гибнут, армии на фронтах начинают умирать с голода. Все видные б[ольшеви]ки (Каменев78, Зиновьев79, Рыков80 (Алексей-заика) etc.81) уже откололись от Ленина и Троцкого, но эти двое продолжают куролесить, и я очень боюсь, не избежать нам полосы всеобщего и полного паралича всей жизни Питера, анархии и погромов. Соглашения никакого не получается, и виноваты в этом все: каждый упрямо как осел стоит на своей позиции, как б[ольшеви]ки, так и тупицы с[оциалисты]-р[еволюционе]ры и талмудисты меньшевики82. Вся эта революционная интеллигенция, кажется, безнадежно сгнила в своих эмигрантских спорах и безнадежна в своем сектантстве. А между тем, соглашение теперь - это уже последняя надежда на спасение революции, и если оно не состоится или, состоявшись, не сумеет овладеть положением, т[о] е[сть] навязать известную дисциплину как буржуазии, так и массам, - неизбежно стихийное бедствие, граничащее с полным развалом страны и гибелью государственного единства.
Письмо это мне пока не удалось отправить, и каковы в будущем будут возможности с вами сноситься - неизвестно. Я прошу тебя, Любанчика, и детей обо мне не беспокоиться, если даже не будете иметь от меня известий. Если события примут очень головокружительный бег, то я, м[ожет] б[ыть], тоже отсюда уеду, на юг ли к Сонечке, а м[ожет] б[ыть], на восток, например, к Ивану Манухину83. Приму все меры, чтобы вас оповещать своевременно, но, м[ожет] б[ыть], не всегда удастся это сделать. Теоретически обсуждая разные возможности, в крайнем случае м[ожет] б[ыть] придется ехать к Валерьяну Мурзакову, а от него к дяде Дунаеву84, чтобы по весне быть у вас или вас к себе туда выписать.
У Нины я был на днях. Живет она на Боль[ьшой] Дворянской в хорошей квартире, снимаемой 8-ю барышнями-учительницами, живущими коммуной. Одну из ее хозяек видал, производит хорошее впечатление, и вообще вся компания, видимо, очень порядочная, трудовая молодежь, как-то даже не похоже на нынешних слюнявых картежников, эстетов и футуристов85. Башмакам и всему присланному очень рада. Выглядит хорошо, розовая, толстая, только вот росту бог не дает! Ученье у них идет через пень-колоду, по случаю революционных событий, и я грешным делом не вижу смысла в ее петроградском сидении. Того же взгляда держится Виктор, и это, кажется, решит судьбу Нинки: либо мы ее сошлем к вам, если Виктору удастся выхлопотать разрешение на выезд, либо пошлем ее на юг, в Крым, к Андрею, а м[ожет] б[ыть], еще и в другое место. Я вообще за разгрузку Петрограда от всех ненужных людей и, думаю, Нине только на пользу будет пребывание на юге. В поездку к вам не очень-то верю, так как шведы теперь абсолютно никого не впускают, и даже деловым людям крайне трудно добиться разрешения. Имейте это в виду на случай, если бы кому-либо пришла фантазия съездить на побывку в Питер: назад уже не удастся вернуться.
До сих пор не имею никаких известий из Москвы, ни от Гермаши, ни от Бориса, не знаю уж, уцелели ли там братовья-то! Районы Арбата, Пречистенки, Никитской, а также центр - Дума, Метрополь, сильно, говорят, пострадали. Известия о разрушении Кремля и Вас[илия] Блаженного86 оказались, по счастью, ложными.
Володю за посл[едние] дни не видел, но Нина с ним говорила по телефону - у него все благополучно.
8 ноября
Ну, слава Богу, получилась сегодня ваша телеграмма от 6/19 ноября. Значит, и вы, по крайней мере, некоторые из моих телеграмм получили. Несколько удивлен я припиской "Володя без денег". Надо сказать, что за месяц с моего приезда Володя через мои только руки получил: 100 руб. от Дм[итрия] Ник[олаевича], от него же еще 50 руб. и от меня на шубу 600+100, а всего 850 рублей. Как будто это мало похоже на сидение без денег! Впрочем, я должен заметить, что мне очень трудно как-либо следить за В[олодей] и заботиться о нем. Держит он себя со мной в высшей степени странно. Адреса, где живет, мне не сказал, хотя я его об этом спросил при первом же свидании. Телефон дал, по-видимому, театральный, и сколько раз я ни пытался его вызвать, ни разу не добился. Ко мне он не звонит и, если не считать как-то приезда вечером в Царское еще до всей этой кутерьмы с б[ольшеви]ками, визитами тоже не балует. В к[онто]ру заходил ко мне утром, когда у меня как раз сидело 2--3 наших инженера или рабочих с завода. Я попросил подождать, но когда минут через 10--15 деловой визит у меня кончился,- его уже след простыл, и швейцар, которого я послал было его догнать (чтобы передать 50 р., полученные из Юрьева87), доложил, что "они уехали на извозчике" и догнать было нельзя. Я спрашивал В[олодю] о его денежных делах, и, по его словам, выходило, что с получаемым им жалованьем и деньгами от отца у него дефицит 50 р. в мес[яц], который я обещал ему покрывать, и эти деньги буду ему давать, если он будет за ними являться, разыскивать же его у меня нет времени, да, по правде сказать, и охоты. Возможно, что он жаловался тебе на отсутствие денег до разговора со мной. Как он живет и как думает строить свою жизнь, я не знаю, и моральной поддержки вряд ли ему смогу оказать: слишком разные мы люди, и мои советы вряд ли для него приемлемы и интересны.
Нина более склонна прислушиваться к моим мнениям, и В. В. [Окс] даже утверждает, что единственно я мог бы заставить ее прервать ученье и уехать к вам или на юг. Результатов его хлопот я еще не знаю.
Сегодня послал запрос Lux'у насчет вина. Здесь получить разрешение на вывоз было тоже нелегко, и если я и добьюсь толку, то лишь через Сименса, под предлогом, что С[именсу] нужна валюта для расчета по военным заказам, а иначе как продажей вина валюту достать нельзя. Вин крепче 15 градусов к вывозу не разрешают, и, след[овательно], не удастся вывезти ни мадеры, ни портвейна, а лишь красн[ое] и бел[ое] вино. Пока я нашел хороший рислинг по 2 рубля бутылка, не считая пошлины, провоза и страховки в пути. Пусть-ка Lux или [...]88 узнают, стоит ли рислинг при такой цене вывозить. Правда, 2 рубля это теперь не более 40 эре89, и, пожалуй, даже при этой цене игра еще стоит свеч. Возможно, что я найду и еще каких-либо вин, и тогда цены сообщу по телеграфу. Сегодня я запросил Lux, могут ли они от шведск[ого] правительства] получить разрешение на ввоз 60 000 литров разного вина. Главная трудность будет это[т] самый провоз через Финляндию, где краса и гордость русс[кой] революции может, пожалуй, перелить вино прежде времени в другие желудки.
Последние дни я водворился в Царском ввиду относительного успокоения. Нюша меня кормит преисправно. Спальню я перенес в комнату Людмилы, а из нашей бывшей столовой думаю, по замазке окон, сделать себе кабинет и столовую, спальня же и гостиная, а равно обе комнаты в северной части, отапливаться не будут или будут лишь в случае приездов сюда кого-либо. Если, паче чаянья, Каледин или Корнилов пойдут на Питер, то, м[ожет] б[ыть], еще раз придется выехать на несколько дней в город, но такое нашествие сейчас маловероятно, гораздо большую опасность представляет вопрос продовольствия и недостатка угля для железных дорог. Вообще же пока все есть и даже, по совр[еменному] курсу, пожалуй, многое дешевле, чем у вас в Стокгольме (из белья, шерстяных вещей, посуды и т. п.).

Письмо отправляю 10/23 ноября.
Целую всех вас крепко.

8
8 декабря [1917 г.]
Родной мой, милый, любимый Любченышек! Пишу тебе коротенько, очень занят все последнее время, но думаю о тебе и детках постоянно. Очень тебя люблю, крепко и нежно и очень по тебе скучаю. Дорого бы дал поцеловать твои ласковые глазки, приголубить тебя и приласкать. О времени, проведенном вместе в Норвегии и в Стокгольме, вспоминаю как о лучших днях и мечтаю к вам приехать, но не знаю, удастся ли это скоро. Сомнительно, так как дела становится опять много и отлынивать от него никак не приходится, тем более, что после отдыха я чувствую себя очень бодрым и работоспособным. Жизнь кое-как входит опять в колею, и безделье первых недель после переворота уступает место работе: надо то и другое сообразить, примениться к новым условиям, отсюда разные совещания, конференции и т. д. С рабочими стало значительно легче: несмотря на неаккуратные получки (из-за безденежья), они стали как-то менее нервны и нам удается более или менее договориться. Зато наше финансовое положение совсем плохо, и как мы выкрутимся из этого хронического недостатка денег, одному Аллаху известно. Вероятно, придется просить ссуду у казны. Сильно ухудшает дело всеобщий почти саботаж. Вся интеллигенция, включая меньшевиков, обозлившись на большевиков за переворот и все их озорства (а, надо отдать им справедливость, они делают все, чтобы восстановить против себя всех), занялись столь любезным российскому сердцу ничегонеделаньем и полагают, что ведут геройскую борьбу, страна же вся катится в пропасть голода, обнищания и анархии. Б[ольшеви]ки, вероятно, погибнут, но вместе с ними будут расплачиваться как премудрые инициаторы саботажа, так и вся беднейшая часть населения. Газеты исключительно полны руганью против б[ольшеви]ков, как будто кроме этого перед Россией вообще не было и нет других задач. А б[ольшеви]ки, закусив удила, жарят вовсю напролом.
Опасения твои, милый мой друг, что я так с бухты-барахты присоединяюсь к б[ольшеви]кам, совершенно неосновательны. Я с самого начала заявил им, что во многом не разделяю их принципиальной точки зрения, тактику считаю самоубийственной, и даже за чисто организационную работу, напр[имер], по м[инистерст]ву промышл[енности] и торг[овли] или по демобилизации не могу взяться, пока изменение внутреннеполитической обстановки не создаст базы для более или менее дружной работы всех демократических элементов. Ты знаешь, что я всю революцию сидел спокойно в стороне, ибо от моего участия в том периоде не много прибавилось бы и у меня не было сознания обязательности лично для меня этой работы. Сейчас, если, напр[имер]. Учредительное собрание90 образует общесоциалистический кабинет и мне будет предложено войти туда в качестве м[инист]ра торг[овли] и промышл[енности], отказ будет почти невозможен прежде всего потому, что я сам чувствовал бы себя в положении дезертира. Кроме того, в этом деле, в организации промышленности, демобилизации и проч[его], я из всей левой публики являюсь наиболее, м[ожет] быть, подготовленным и в то же время имею неплохие связи в рабочей среде, хорошие среди техников, и столь же благоприятно отнеслись бы к моему назначению и промышленники. При таких условиях, родной мой миланчик, очень трудно отбояриваться, хотя бы и от ответственной роли (ты, впрочем, должна была бы быть за эту комбинацию, ибо она меня одним ударом освобождает и от Сименса и от Барановского, а оба эти предприятия нелегки уже в силу переживаемого ими денежного кризиса) и 2) при современных условиях ни один кабинет не может быть долговечным, а, стало быть, и мое министерство не может особенно затянуться и в смысле ухода от всяких дел на покой или инвалидное положение. Эта комбинация, пожалуй, скорее всего приведет к желанной для тебя и составляющей также и мою мечту цели (разница у нас ведь лишь та, что я еще не считаю себя настолько дряхлым, чтобы быть вправе осуществлять мечту о длительном отдыхе, ты же уже давно меня перевела на соответственное сему положение). Ну, мой Красотанчик, пока кончаю: надо спать и завтра вовремя встать. Целую тебя и девочек крепко-крепко. Вчера уехал Сол[омон]91 и от него в воскресенье вы будете иметь обо мне свежие новости. Еще раз крепко, горячо и нежненько вас целую, мои миленькие, дорогие, неоцененные. Ваш Красин и папа
9
11 декабря 1917 г.
Милый мой, родной Любанчик!
Виделся я сегодня с Володей, передал ему 50 р[ублей] от Д[митрия] Н[иколаевича] и еще 150 руб. и говорил с ним по поводу поездки за границу. Для него сейчас это проект неисполнимый, так как до конца войны он, хотя и имеет отсрочку по болезни, но за границу отпущен быть не может. Сабурова он собирается бросать и не прочь был бы взять какую-нибудь работу, но сейчас как раз приближаются времена безработицы на фабриках и заводах (у нас увольняются для начала 1500 рабочих) и в связи с этим и служилый персонал потерпит сокращение. Надо будет думать, к чему бы ему приспособиться. Как-то он вял, непредприимчив и не знаешь, на какую работу можно бы его поставить. Вот если будем открывать тут банк, тогда можно будет дать и ему какую-нибудь должность. Есть такой проект учреждения здесь "демократического банка" для финансирования всяких муниципальных, кооперативных и прочих начинаний92.
С Ниной я неоднократно говорил о переезде ее в Швецию и брался устроить дело с разрешением и проч[им]. Она категорически и окончательно не желает бросать школу и Питер, а так как, употребляя выражение покойной бабушки, она поперек лавки уже не ложится и сечь ее, стало быть, нельзя, то приходится с ее решением считаться как с фактом. Вообще, милый мой Любан, навыводила ты утят и теперь не можешь ничего поделать с их намерениями и желаниями плавать самостоятельно, как и где им хочется. Андрея я не интервьюировал, но полагаю, и с ним разговоры о перемене мест и т. п. планах тоже не будут совсем просты. Вот и наши родные малые утятки, глядишь, через каких-нибудь 5 лет тоже начнут проявлять самостоятельность, и хочешь не хочешь, придется с нею мириться. Я уже заранее готовлюсь к этому, чтобы потом не очень огорчаться и разочаровываться.
Впрочем, относительно переезда больших ребят за границу (кроме, разве, Нины), пожалуй, резоннее их решение. Как бы ни была трудна жизнь здесь, вряд ли им стоит бросать Россию в годы, когда складываются и миросозерцание, и личные связи, и отношения. Эмигрировать из-за одного утеснения в продовольствии, винных погромов или случайной уличной стрельбы вряд ли стоит. Уезжать на 2-3 года стоило бы еще, если бы была уверенность, что за это время произойдет существенное улучшение, но, скорее всего, этого не будет и вместо того, чтобы постепенно приспособиться к обстановке, в которой им суждено жить и завоевывать себе свое место в жизни, они на 2-3 года выйдут из здешних условий, проведут их в относительно тепличных условиях, и тем больше будет разочарование, когда придется возвратиться на родину, найдя здесь условия м[ожет] б[ыть] еще более непривычные и в некоторых отношениях более тяжелые, чем теперь. Каков бы ни был дальнейший ход событий, возврата к прошлому не будет, и для их поколения приспособиться к новым условиям - вопрос жизни и смерти. Поэтому бежать от российской действительности людям, которым надо еще только начинать строить свою жизнь, но в то же время которым уже пора это делать - иначе можно опоздать, едва ли правильная тактика. Или уже тогда надо идти на то, чтобы оторваться от русской почвы, а к этому наши девчата, как более интернациональные существа, еще м[ожет] быть и способны, большие же ребята - нет. Я считаю, что до более или менее сносных спокойных времен остается никак не менее 3, а, м[ожет] [быть], и 5 лет. Такого периода из жизни больших детей нельзя взять без риска порвать связи с Россией и затруднения их будущей здесь деятельности. Девчат же наших еще можно будет пересадить обратно на родную почву, и совсем объевропеиться они не успеют.
И Володе, и Андрею (да частью и Нине) в заграничной среде сейчас едва ли бы хорошо чувствовалось, а главное, все заграничное время было бы потеряно в смысле работы и привыкания к работе в известной среде. В смысле непосредственных неудобств мы здесь все еще сравнительно сносно живем и тут царит всецело случай. Многие очень богатые люди, пережив здесь в окт[ябре] большевистское восстание и бои под Пулковом и Гатчиной, выехали "для спокойствия" в Москву, где очутились прямо как в аду ("Метрополь" и Национальная гост[иница] обстреливались артиллерией) и прожили 3 дня в нетопленном подвале, без воды и без малейших удобств. Выбравшись кое-как из Москвы, некоторые неудачники поехали в "спокойные места" на родину, в Ростов-на-Дону, и, очевидно, тоже попали там на жесточайшие битвы!! Очень многие уехавшие из Питера в провинцию вынуждены были возвратиться: во многих имениях крестьяне заставили выехать всех "господ" даже невзирая на передачу им всей земли и инвентаря и несмотря на прежние прекрасные добрососедские отношения. Мы же тут пока что живем как у Христа за пазухой, и Андрей тоже находится в еще более спокойном месте. Так что ты, миленький мой, за него не беспокойся и не тревожься.
13 декабря. Сегодня получил я твое письмо насчет цепей автомобильных. Попробую их предложить в Автомобильный отдел главного военно-технического управления, и если что будет выходить, то пошлю тебе телеграмму. Цена 34 кр[оны] кажется очень дорога. Эти дни я опять изрядно занят разными совещаниями и разговорами, а так все идет по-прежнему. Очень я по вас соскучился, миланчики мои золотые! А все же трудно было бы тут вам теперь жить при этой разрухе. Одному все легче. Сахаришку достанешь фунт-другой - глядишь, и жив 1/2 месяца. Большой же компанией прокармливаться очень трудно. Везде грязь, мерзость и запустение улиц, вокзалов, вагонов не поддается никакому описанию. Поезда нетопленные, окна выбиты, обивка со скамеек срезана мародерами-солдатами; вообще, не смотрели бы глаза. И так положительно все и везде. Нет, еще долгонько русскому народу до культуры. Это проклятое самодержавие до того озлобило и развратило народную массу во всю ее толщу, что, пожалуй, пара поколений нужна в более здоровой обстановке, чтобы мы вообще стали походить на людей.
10
28 декабря [1917 г.]
Милый мой Любанчик и родные детки!
Пишу вам несколько строк перед своим отъездом в Брест-Литовск93, о чем вы, может быть, будете знать до получения этого письма из газет.
Дело вышло так. Переговоры с немцами дошли до такой стадии, на которой необходимо формулировать если не самый торговый и таможенный договор, то, по крайней мере, предварительные условия его. У народных комиссаров, разумеется, нет людей, понимающих что-либо в этой области, и вот они обратились ко мне, прося помочь им при этой части переговоров в качестве эксперта-консультанта. Мне, уже отклонявшему многократно предложения войти к ним в работу, трудно было отклонить в данном случае, когда требовались лишь мои специальные знания и когда оставлять этих политиков и литературоведов одних, значило бы, может быть, допустить ошибки и промахи, могущие больно отразиться и на русской промышленности, и на русских рабочих и крестьянах. Еду я сегодня в десять вечера экстренным поездом на Двинск и далее на Брест. Ты, мой родной Любанчик, пожалуйста, не тревожься за меня, поездка будет в хороших условиях, никакого утомления опасаться для меня нельзя, лично же я чувствовал бы себя неспокойно, отказавшись помочь не данным людям, не правительству, а всей стране в такой момент, когда худо ли, хорошо - решается ее будущее. Мой отказ был бы столь же недопустим, как отказ штабного или морского офицера принять участие в назначении военных условий мира или перемирия. И только в таком естестве я и рассматриваю свою задачу. Не медля по возвращении из Бреста я соберусь к вам в Стокгольм. Вероятно, к тому времени, через [...]94 Нинетта к тому времени выправит себе паспорт.
Крепко вас всех целую и обнимаю.
Ваш Красин











1918 год
11
9 февраля 1918 года
Родной мой, незаменимый Любченышек, дорогие мои девочки! Сегодня получил ваши письма от 26-29 ноября вместе с письмом Леонидочки и спешу ответить, хотя я имел в Юрьеве и более поздние от вас известия. Письма все еще идут очень неправильно, но и то, что мы вообще начали ими обмениваться, уже многое значит.
Я радуюсь необыкновенно каждой о вас весточке и счастливым хожу по нескольку дней по получении чего-либо от вас. Тем более, когда такие интересные письма, как эти. Девочки рассуждают совсем как взрослые, и мне приятно читать их думы и мысли и видеть, как они растут и развиваются в ту именно сторону, как надо. Ничего, не унывайте, мои любимые, если даже и скучно вам в одиночестве, наше дело правое и все идет хорошо.
Ну, буду вам отвечать по порядку на все вопросы в связи с вашими письмами. Леонидочки письмо очень характерно, конечно, он к вам не так скоро еще соберется, и отвага к его добродетелям никогда, вероятно, не принадлежала. Все же, думаю, чем можно он вам поможет, и контакт с ним надлежит держать. А равно урегулировать и вопрос насчет денег, оставив их, конечно, в первоначальной американской валюте. Чего он приехал в Берлин и какие он дела думает делать в умерщвленной наполовину Германии, трудно понять. В Берлине, конечно, положение, вероятно, еще очень неустойчивое и неопределенное, да и жизнь, верно, очень тяжела и скудна, так что с переездом туда придется подождать. Поездка его на Укр[аину] - это, вероятно, один разговор: не так-то просто теперь ездить, особенно [в] такую даль. Я постараюсь разыскать его сестру и мать и помочь им чем можно, хотя связь с Самарой сейчас почти отсутствует. Сообщи ему об этом, когда будешь писать.
Милая моя маманичка. Вы, очевидно, мне внушаете мысли на расстоянии: хотя не лисицу, но довольно хорошее котиковое пальто я Вам давно уже достал и только все жду оказии отправить, а вместе с ним и палантин, которым, надеюсь, останетесь довольны. Пытаюсь сделать это теперь через Исид[ора] Эммануиловича95, который повезет это письмо в Ревель. На него-то еще можно понадеяться, а с разными курьерами и прочими вертопрахами хоть ничего не посылай. Посланное раньше теплое белье я получил, а вот той посылки, о которой ты 29 ноября пишешь, я еще не получил. Может быть, она еще придет. Не забудь меня известить, когда получишь шубу.
Сообщу теперь девочкам о всех, кем они интересовались. Володя где-то на востоке за Волгой на работе по продовольствию, писем от него у меня нет и подробнее я ничего не могу сообщить. Думаю, если бы ему было плохо или чего-либо недоставало, наверно, либо он, либо Люба мне что-нибудь да написали бы. От Андрея и Нины у меня никаких вестей, конечно, не могло быть, но надеюсь, скоро буду в состоянии от них иметь письма и тогда вам напишу. В тех краях люди живут, по слухам, вполне благополучно, и я за них мало беспокоюсь. Очень беспокоюсь за Сонечку, которая, бедняжка, осталась там одна-одинешенька без всякой поддержки от кого-либо, с больной девочкой на руках. Да и ее-то здоровье ведь неважное. Главная надежда тут на кондовую сибирскую красинскую породу, которая тем больше дюжит, чем туже ей приходится.
Ася96 и Алеша ребята здоровые и матери, наверно, помогают. Очень там свирепствовал тиф, и знакомый Сонечкин Павлов-Сильванский97, правда, врач, даже помер от сыпняка. У нас в Москве этой зимой лучше, чем в прошлом году, но на востоке и юге, в местах, очищенных от неприятеля, эпидемия изрядная, в Сибири же люди мрут страшно. Здесь мы живем по теперешним тяжелым временам еще ничего. Гермаша вчера поехал в Питер, он сюда раз-два в месяц обычно наезжал, но теперь, кажется, совсем перебирается в Москву и будет здесь работать. Катя с Аней живет в 100 верстах от Москвы на Шатурском болоте, где строится электрическая станция98, там же Митя работает в качестве чертежника и монтера. Ему, как дяде и отцу, приходится начинать инженерную карьеру с выкладывания печек и земляных работ. Мальчик очень способный и, вероятно, в этой области далеко пойдет. Катя очень постарела, живется ведь очень трудно, приходится делать все самой, и питание самое скудное, особенно для пожилых людей сказывается недостача жиров и сахара. Тут блокада сделала свое злое дело, и очень много людей нашего возраста, пожалуй, уже не вернут себе прежнего вида. Молодежь же как ни в чем не бывало. Наташа живет в Москве и изредка, обычно со мной, ездит на Шатуру. Боря работает очень много и успешно по организации музыкального просвещения, в частности, сорганизовал в Москве десятки хоров из рабочих и работниц. Его очень ценят и любят и, когда тут было представилась ему возможность ехать в Туркестан заведовать там в республике всем музыкальным делом, здешняя комиссия его не отпустила. Маруся все такая же, она как-то меньше всех изменилась. Возится все время с Таней, превратившейся уже в очень большенькую девочку. Живут они с Казиными. Казин работает у меня в качестве заведующего дор[ожно]-матер[альной] частью. Танечка очень сметливая девочка, всегда ластится ко мне, когда я у них бываю. Была бы, вероятно, очень рада иметь своих сестриц здесь и доставила бы вам немало забавы. Авель99 процветает даже больше, чем надо, и от сидячей жизни начал даже толстеть. Часто вспоминает всех вас. Семен100 тоже здесь и заведует ни больше, ни меньше, как всей Экспедицией заготовления государственных бумаг. При угрозе Петрограду вывез всю эту махину из Питера, перенес все машины в Москву и тут печатал. Выработался из него директор и администратор хоть куда. От Веры Марковны недавно имел письмо из ее [...]101. Она там "сидит на земле" и благодаря этому справляется - теперь иметь свой участок, огород, корову значит жить лучше и богаче, чем с миллионом в кармане. Семейным людям в городах, в сущности, жить нельзя, особенно такой зимой, как эта, без отопления. Ну, зато В[ера] М[арковна], верно, натерпелась всяких страхов при нашествии на Питер и отражении оного.
Из других знакомых - Классон102 живет по-прежнему, ребята уже почти все большие, самому младшему 15 1/2 лет, а моя крестница Катя выглядит совсем взрослой барышней. Очень хорошая из нее выходит девушка. Как-то был у них и видел всех в сборе, включая Сонечку, которая тоже стала как-то ровнее и симпатичнее. Работает где-то в отделе металла и скоро перейдет, вероятно, в Комиссариат внешней торговли, где в качестве заместителя орудует Жоржик103, окончательно уже облезший и что-то постоянно прихварывающий. Вашков переходит работать в электротехнический] отд[ел] и мне придется с ним видеться почаще. Всех своих он оставил на заводе, ибо семьей жить в Москве нет никакой возможности: никаких денег не хватит, да и просто нельзя обеспечить еду и дрова.
15 февраля
Дописываю этот листок, получивши следующее ваше письмо от 30 декабря с карточками. Очень им рад, хотя они и прошлогодние. Выросли ребята очень, Катя начинает сильно походить на маму, когда она была совсем молоденькая, но и Людмила тоже походит на одну из прежних маманиных карточек. Любана же трудно рассмотреть: он все либо спиной сидит, либо боком. Жду с нетерпением новых ваших фотографий. Письмо это посылаю через Гуковского, который будет жить в Ревеле. Он же повезет и шубу маманину. Надеюсь установить через него с вами более правильную и частую переписку. Крепко всех вас, родные мои, целую и обнимаю. Будьте здоровы, не беспокойтесь за меня. Привет Ляле и Я. П. Пишите.
Любящий вас Красин и папаня

12
21 мая 1918 года
Родные мои миланчики!
Пишу Вам эти несколько строк около 12 дня на пароходе. Еду я, пока что, отлично: хорошо выспался в каюте, утром закусил яблоками и пирожками. В 9 ч[асов] утра приехали в Треллеборг. Поверхностный осмотр багажа в таможне и сейчас же на пароход-паром; он ходит теперь, впрочем, без вагонов, как обыкновенный пароход. Пароход новый, огромный, с великолепными каютами, роскошно оборудованные салоны etc.
Тут я основательно позавтракал (Freecost)104, а в 1 час дня буду еще завтракать, чтобы въехать в Германию с полным брюхом. Погода чудесная, солнце, полная тишина, и мы идем по морю, как по озеру. В Сассниц (на немецкой стороне) приезжаем в 1/2 второго или около, скорее, чем я думал. Вечером уже в Берлине - скоро. Ну, вот пока мои путевые впечатления! Крепко вас всех целую и благословляю. Будьте здоровы, не скучайте, не тревожьтесь за меня. Особенно ты, милая моя маманя, не впадай в грусть, пока ведь не от чего. Бог даст и в будущем все будет хорошо. Обнимаю вас всех еще раз и целую крепко-крепко. Кланяйтесь всем.
Ваш Красин и папа.

13
25 мая 1918 года
Родной мой, милый Любинышек, дорогие мои ребятки! Всего несколько дней, а точно уже прошло полгода и вечерами или утром, пока дневная сутолока еще не завертела, я уже тоскую по вас, мои милые. Но ничего, надо крепиться и держать себя в руках: не такое сейчас время, чтобы распускаться.
Буду описывать по порядку.
Во вторник вечером подъезжал я к Берлину. На границе в Сасснице был в тот день в 2 ч[аса] дня. Вещей моих не осматривали вовсе, самого меня и подавно, хотя всех других пассажиров водили в кабинки и заставляли раздеваться. Предупредительность была, кажется, результатом не столько дипломатического моего звания, сколько герцовской бумажки105. По дороге - ничего особенного: все зеленеет, деревья в цвету, рожь начинает колоситься. Печальную картину представляют вокзалы на узловых пунктах: садятся в поезд возвращающиеся из отпуска на фронт солдаты и офицеры - загорелые закопченные лица, изношенная одежда, крепятся, а видно по глазам, сосет на сердце тоска, печаль, страх за будущее. Возвратится ли, увидит ли своих? А эти свои там, за загородкой, с детьми на руках и около (на платформу публику не пускают), с заплаканными глазами, машут платками и при отходе поезда силятся в последний раз разглядеть знакомые черты.
Трижды проклятая война!
Приближаясь к Берлину, обратил внимание на пустынный характер всех местечек и городов. Ни одно окно не освещено, улицы точно вымерли: экономят газ и электричество, сидят по домам. На Штетинбангоф106 прибыли в 10 ч[асов] 30 м[инут] вечера. Ни автомобиля, ни дрожек: все разобрано и заказано раньше. Кое-как нашел какого-то ободранного длинноногого парня с тачкой, сторговался с ним за 5 марок, вещи мои взвалили на тачку, и пошли мы по едва освещенным улицам по направлению к Фридрихбанхоф, мимо Werth[strasse] и дома, где жил Гриша Таубман107. Берлин на меня произвел ошеломляющее впечатление в смысле упадка, мерзости и запустения! Невероятно, чтобы такой блестевший чистотой, светом, порядком город мог до такой степени упасть. На улицах темень, мостовые избиты, местами провалились. Лошадиный помет не убирается неделями, пыль покрывает карнизы, витрины окон сплошь и рядом пустуют, много магазинов заколочено с наклейками на окнах "сдача внаем". Выбитые стекла не вставлены, двери без ручек, головки звонков оторваны. А сами лошади! Более жалких кляч, буквально скелетов, обтянутых кожей, я не видал. Привезены лошади, награбленные в Польше и Белоруссии, ростом с зайца, но в такой степени истощения, что едва передвигают ноги. Езда шагом! Автомобили имеются, но ободраны и запущены до невозможности. Шины вместо резиновых пружинные: эластичности почти никакой, зато грохот по улице, точно пустую жестянку катят. Трамваи поминутно останавливаются из-за той или иной неисправности вагона, а то так и вовсе объявляют: выходите, трамвай сломался. Кондуктора и вожатые женщины одеты хуже наших. Все люди выглядят какими-то нищими, сброшенными108, с унылыми лицами, много в трауре. Улицы опустели на две трети против довоенного времени. Вообще, мое впечатление такое, что Берлин больше пал и опустился, чем Петербург и Москва. Остановился я в Elit Hotel (где жила Вит. Фед.). Боже мой, как загадили этот когда-то с иголочки чистый и новый отель! Мебель избита, поцарапана, обои оборваны, в ванной все время валится с потолка, как чешуя рыбы, отмокшая побелка штукатурки. В коридоре уныло дремлет лакей, бедный иссохший детина лет 15, и только швейцар еще сохранил остатки прежнего великолепия. Не могу, впрочем, сказать, чтобы на людях заметен был очень недостаток питания. Нет, общий "пейзаж" не хуже стокгольмского, хотя, конечно, наедаются не досыта. По приезде взял ванну и завалился спать. Утром звонил Герцу, но не дозвонился и пошел к Иоффе109. Тут меня, оказывается, давно ждали и были удивлены, что я не приехал прямо с вокзала в посольство. Познакомился с общим положением. Иоффе делает, что может, сыплет нотами и протестами, но успех, конечно, средний: Мин[истерство] иностр[анных] дел любезно расшаркивается, а войска занимают Ростов, идут на Новороссийск и грозят Баку110.
Мне пришлось сразу же впрячься тут в работу и уже на другой день, когда меня Герц повел по разным знатным немцам, я открыл словесную с ними драку и в очень определенной форме доказывал им всю глупость политики их военщины. Но об этом дальше. Так, я всю среду проговорил с Иоффе, а к вечеру переехал в посольство, где и еда лучше, да и в силу экстерриториальности нет возни с полицией. Герц этот переезд потом тоже одобрил.
В четверг в 9 утра встретился с Герцем, и мы где пешком, где по Untergrund[bahn]111, где на трамвае, словом, весьма демократическим образом, поплелись за город, в Сименсштадт, где очень любезно, даже с помпой были приняты стариком Сименсом112 и сонмом директоров, большей частью старых знакомых (некоторые толстяки превратились в стройных людей). С русским Сименсом было решено окончательно в том смысле, что они от него отказываются, предпочитая получить рубли за свои акции, чем брать дело при таком развале. Утомление войной сказывается даже в разговорах этих архисытых людей, но конца войны не видно: военщина загипнотизировала всех, верят в свою конечную победу и напрягают до последней крайности все свои силы. В тот же день, в 7 час[ов], я должен был поехать к Герцу в Груневальд обедать. Хороший особняк, обставлен дорого и с большим вкусом, небольшой садик при доме. Frau Geheimrat113 уже с седыми волосами, некрасивое, но для немки очень интеллигентное лицо. Три дочери, старшая барышня лет 17, очень похожа на отца, хотя хорошенькая. Две других - бакфиши114 малого калибра.
Сын где-то на стороне живет. Обед состоял из супа, спаржи с семгой, жареного мяса (баранины, кажется) и неизменного рабарбера. Зато хорошее вино из собственного виноградника. После обеда в саду пили кофе и пиво и разговаривали о политике (кроме меня был еще один немец, директор петербургского Общества Т[...]115. Несколько конфузятся, но оправдывают наглый поход своих войск безвыходным положением: вынуждены, мол, грабить, ибо иначе пропадем.
На другой день, т[о] е[сть] вчера, повел меня Герц знакомить с разными влиятельными их политиками, а сегодня два часа имел разговор с очень влиятельным же депутатом центра Эрцбергером116. Я им всем очень обстоятельно доказывал, что даже с точки зрения их интересов они делают глупость, натягивая так струну и продолжая свое наступление. Толку из их побед на Украине не вышло, это они теперь и сами не отрицают. Так же мало даст им и дальнейшее продвижение, тогда как, прекратив всякое наступление и угрозы Питеру и Москве, они, может быть, путем торговли скорее кое-что получили бы из России.
Видимо, такая аргументация несколько действует, так как круг моих визитов все расширяется. На днях придется мне выступать перед военным министром, и уже поднят вопрос о поездке в ставку для переговоров с самим Людендорфом117, у которого, видимо, все нити в руках. Это пока большой секрет, и ты никому (кроме Воровского) об этом не рассказывай. Я буду настаивать на точном соблюдении границ, установленных мирным договором, прекращении всякого дальнейшего наступления и в особенности наступленья турок на Баку, потеря коего была бы смертельным ударом для всей промышленности и транспорта.
Положение сейчас поистине отчаянное, и надо во что бы то ни стало добиться хотя бы прекращения этого четвертования России, угрожающего остановкой всей жизни.
Совершенно очевидно, что ни о какой работе у Сименса или Барановского теперь не может быть и речи. Сидеть сложа руки, когда Россия будет умирать от холода и голода, я тоже не могу и не вправе, сознавая, что кое-что могу сделать и кое-чем помочь, как это мне показывают уже эти несколько дней в Берл[ине]. Иоффе упрашивает меня остаться здесь еще на неделю для участия в нескольких комиссиях, а потом я поеду в Москву и, по всей вероятности, мне придется взяться за организацию заграничного обмена и торговли. Это сейчас одна из настоятельнейших задач, и более подходящего человека у б[ольшеви]ков едва ли найдется. Тогда мне по необходимости придется бывать в Берл[ине] и в Сток[гольме], и мы время от времени будем с вами видеться. Может быть, после некоторой работы и налаженья машины в Москве, Берлине и Скандинавии окажется целесообразным уехать в Америку, но, думаю, не сразу.

14
31 мая 1918 года
Родной мой, любимый Любченышек! Очень я обрадовался твоему письму, спасибо тебе, мой ласковый. Мне так тоскливо и скучно бывает временами, что я плохо представляю себе, как это я без вас там буду жить. Старость это, что ли, приходит, но иногда самочувствие бывает хуже не знаю чего. А надо крепиться и не поддаваться таким настроениям: легче не будет, а только еще хуже растравляются душевные раны.
События все мрачнее и мрачнее, война тянется, и конца-краю ей не видно. У нас дома не мир и не война, а надвигается что-то еще более ужасное с этой разрухой, расстройством всех сторон хозяйственной жизни, с этой нелепой усобицей и головотяпским изживанием революции. Газеты тут были от 24 мая последние. Как будто кое в чем как бы замечается улучшение, но только что прочтешь известие, за которым будто бы брезжит какой-то свет, как сейчас же ошарашит тебя чем-нибудь так, что следа не останется от той ложки меда в бочке дегтя. Некоторое просветление в некоторой части верхов (притом весьма относительное) упирается в анархическую развращенность масс, которые, кроме чисто потребительских и стяжательских лозунгов, ничего не усвоили. Похоже, что подлинное оздоровление начнется только после каких-то еще грядущих жесточайших испытаний, голода и холода, безработицы безнадежной и для многих категорий городских рабочих окончательной. Близкая, казалось, мечта из раба подневольного стать хозяином жизни вышибла рабочего из колеи, работа нейдет, железнодорожный и производительный аппарат все более разваливаются. В то же время есть какие-то потуги организации, и саботаж честно, видимо, в самом деле слабеет. Многие старые деятели и профессора начинают входить в работу. Ленин то высказывает здравые мысли, то ляпнет что-нибудь вроде нелепого проекта замены старых денег новыми118, проекта, из которого практически, кроме падения курса и предоставления немцам дешевых рублей, ничего не выйдет.
Пробуду здесь, чего доброго, еще с неделю. Ежедневно видаюсь со всякого рода людьми, от самых левых до весьма правых, и держу всем им речи, убеждая в необходимости немедленной приостановки всякого наступления в России. Той же политики держится Иоффе, но у него нет тех знаний страны и промышленности, и потому мне приходится выступать всюду в неофициальной роли, вместо него, по-видимому, не без результата, если судить по все новым и новым приглашениям познакомиться с тем-то или побывать в таком-то учреждении. На завтра, например, приглашают на заседанье дирекции здешней Всеобщ[ей] комп[ании] электричества119 советоваться по поводу электрических дел.
Вообще рекламу мне Герц устроил на пол-Германии. Два раза был у старика Сименса, выразившего на прощанье желанье в конце лета повидаться и предложившего, в случае каких-либо затруднений с выездом, свое содействие. Видался также с Ульмановскими директорами. Все эти немцы, жившие в России, плачут или делают вид, что плачут, по поводу войны, проклинают ее наступленье и ждут не дождутся конца. Я им на это возражал, что если, мол, вы поставили себе целью ограбить весь мир, то конца этого долго не будет или он будет не такой, каким вы его себе представляете.
Особого военного энтузиазма не заметно, и вообще немец стал много скромнее, чем раньше; может быть, это только временно, под влиянием непосредственных тягот войны, а может быть, это и нечто более глубокое, остающееся. Сейчас газеты опять полны победных известий с Энны и Марны120, но особенного восторга на улицах пока не заметно. Полууспех прошлого наступления, вероятно, заставляет более сдержанно относиться ко всем известиям. Я все еще не могу привыкнуть к необычайно унылому и запущенному виду города. Есть улицы, напр[имер] Potsdamerstrasse, где на протяжении нескольких кварталов подряд все магазин[ные] окна нижнего этажа заклеены бумагой о сдаче в наем: точно вымерла вся улица. Публика на улицах стала вовсе серая, особенно в воскресенье, когда вся фабричная молодежь, вырядившись в изрядно, впрочем, помятые, но шелковые (искусственного шелка) костюмы, наводняет и Unter den Linden121 и Friedrichstrasse. Ужинал раз у Кемнинского122: публика почти как в известном трактире "Классный якорь" в Москве, только с поправкой на покрой одежды.
Ну, иду спать, пока кончаю письмо. Крепко тебя и родных девченышей целую.
2 июня 1918 года
Получил твое второе письмо, родной мой Любинышек, т[о] е[сть], видимо, третье, а второе не дошло. Бедненький ты мой, что же это ты, вопреки уговору, хворать-то вздумала. Умоляю тебя, голубеныш мой, не волнуйся и не расстраивайся. Я обещаю тебе принять все меры к тому, чтобы вызволить из Питера Володю и Нину, и думаю, что это удастся. Обо мне ты тоже не беспокойся. Если я увижу, что там уж совсем плохо, то либо я переберусь в Москву, либо вообще развяжусь с Россией, либо возьму какую-либо работу вроде организации загр[аничной] торговли или консульской части, или общее руководство переговорами в разных комиссиях по Брестскому договору123, что мне даст возможность бывать или даже жить в Берлине, а стало быть, и к вам наезжать время от времени.
На будущий год, мне думается, можно будет уже думать о возвращении в Россию. Даже сейчас в Питере и особенно в Москве будто бы уже больший порядок, и только вопрос продовольствия стоит плохо. Через год, может быть, в этом отношении станет уже лучше.
5 июня
Это письмо никак не может уехать. Курьер по ошибке не взял его, а оказии здесь очень редки в Скандинавию. Я уже давно не имею от вас никаких известий и начинаю беспокоиться. Послал вчера телеграмму, утешаюсь тем, что письма посылаю с едущими в Данию. Ручаются за переотправку, но народ все вертоголовый, ни на кого нельзя положиться.
Я все по-прежнему не могу выбраться из Берлина. Ожидаю по крайней мере начала работ политической комиссии124, без чего нельзя начать работу в России. Тут же хоть 1/2 года сиди, без дела не останешься, ибо каждый день выплывают все новые дела. Ты уж не хнычь, милый Любанаша, и не причитай надо мной: вся эта работа и перед Богом не пропадет, да и мне самому с семьей не повредит. Складывать руки еще рано: и совестно, да и нельзя, просто потому, что по-старому жизнь скоро едва ли наладится, а жить надо, и надо, стало быть, отвоевывать себе позицию и в этой всей неопределенности и сумятице. Я себя чувствую очень хорошо, очевидно хорошо отъелся и отдохнул у вас в Швеции. Здесь жаловаться тоже нельзя, хотя и не очень вкусно, но достаточно сытно кормят. По рассказам курьеров (из Москвы они являются 2 раза в неделю), в Москве с продовольствием вполне сносно и за деньги всего можно достать. В Питере хуже, но и там положение все-таки не таково, чтоб уж нечего было есть. Писал ли я тебе по поводу письма Дунаевского125 знакомого. Дело с патентами еще не известно как-то пойдет, ехать же на ура в Америку слуга покорный. Да и вообще туда поехать сейчас удовольствие малое, ввиду опасности подводных лодок126. Придется уж на этом берегу большой лужи переживать непогоду. Пока прощай, мой родной, любимый, дорогой мой Любан. Целую деток и тебя.
6 июня
Пишу урывками, так как все время очень занят посещениями немцев и переговорами [то] в разных их министерствах, то дома, в посольстве, где ко мне как-то само собой начали обращаться по всяким делам. Составил им устав будущей консульской службы, набросал схему организации консульства, проэкзаменовал нескольких кандидатов на должности и пр[очее] и пр[очее]. Вчера был у Тарцманов. Они тебе усиленно кланяются. Маялись все это время на положении цивильно пленных и лишь с осени 1917 ему разрешили опять поступить к Сименсу, и теперь он имеет сносное место марок на 600-700 в связи с организацией новых отделений в Литве и прибалтийских губерниях.
Сегодня вечером я уезжаю с одним из директоров Сименса в Бельгию, в главную квартиру, для свидания с Людендорфом. Цель поездки, как и всех моих разговоров здесь, доказать необходимость приостановления всех враждебных действий против России, как со стороны немцев, так и со стороны украинцев, финнов, турок и всей этой сволочи, которую послала на Русь Германия. Доказать, что терпенью русского народа приходит конец, что дальнейшее продвиженье вызовет уже народную войну против немцев, и пусть при этом погибнут миллионы людей и пол-России попадет в немецкую оккупацию,- мы будем бороться 5 и 10 лет, пока не утомится и немецкий народ и пока не будет заключен мир сколько-нибудь сносный и справедливый. В конце концов, оставив Россию сейчас в покое, немцы скорее выигрывают, так как путем торговли и обмена они могли бы кое-что получить от нас из сырья и товаров, между тем ведение войны отнимает у них силы и не очень-то много дает, как показывает уже опыт Украины, откуда они и при новом правительстве не очень-то много получают127. Конечно, я не обольщаюсь никакими особыми надеждами, но если Л[юдендорф] дает мне аудиенцию в такое время, как сейчас, когда он на днях отказался за недосугом принять помощника Кюльмана128, то это значит, что развитая мною точка зрения представляется ему достаточно интересной (на днях я имел беседу со специально присланным полковником Генер[ального] штаба, и когда он содержание ее передал по телефону в главную квартиру, последовало приглашение туда приехать). Возвратиться думаю к понедельнику или вторнику и числа 15 выеду уже в Москву.
NB. Об этой поездке пока никому не говори. Затянулось мое здесь пребывание, но ничего не поделаешь. Не знаю, когда попадет к тебе это письмо. Курьеров из М[осквы] в Стокгольм сейчас нет, а из Берлина в Стокг[ольм] посылать специально не принято (от посла к послу это не в обычае, а лишь от посла к его правительству и обратно). Получили ли дети мою открытку? Крепко всех вас целую, родные мои, золотые, ненаглядные. Соскучился очень, вспоминаю вас постоянно. Будьте здоровы, не тоскуйте и не беспокойтесь за меня. Кланяйтесь Ляле и пишите в Берлин, на посольство.
15
10 июня 1918 года
Родной мой, милый, ласковый Любанчичек!
Пишу тебе коротенько, возвратившись из далекой поездки. В сопровождении одного из небольших директоров Сименса в прошлый четверг вечером выехал я из Берлина через Кельн в главную квартиру, и в пятницу в 12 дня мы прибыли в Спа129, нечто вроде бельгийского Боржома130 или Виши131- маленький городок с большим количеством минеральных источников, обилием отелей и шписбюргерских домиков132, владельцы которых кормились приезжими больными. Сейчас все занято германской солдатчиной. Эта часть Бельгии пощажена войной и совершенно не пострадала. В Спа пробыли весь день, обедали, катались в автомобиле по живописным окрестностям, ужинали: пока что Людендорфа в Спа нет, и поезд отходил в 11 1/2 ночи. Была ли это конспирация или его заставил уехать на фронт одно время не очень удачный ход боев на западе, но, словом, нам пришлось вечером ехать дальше, на этот раз уже во Францию. В 7 ч[асов] утра в субботу поезд, наполненный исключит[ельно] военными, прибыл во французскую крепость Манбенде. Тут уже больше разрушений, отдельные дома и даже деревни уничтожены, но самая крепость и город мало пострадали: наступление было слишком внезапно, а поля, луга и пр[очее] за 4 года войны успели принять мирный вид. Население тоже далеко не все бежало, и странно видеть на фоне одного и того же пейзажа немецких солдат в их полуарестантской - полувоенной одежде и типичных французских рабочих или крестьянок с корзинками, в соломенных шляпах за обычной работой.
Завтракали в офицерском казино, предварительно переодевшись в длиннохвостые костюмы. В 9 ч[асов] подали автомобиль, и мы в сопровождении прикомандированного лейтенанта покатили по прекрасному французскому шоссе к неведомому месту свидания. Ехали с час, меняя направление, лейтенант все время заглядывал в карту, чтобы не сбиться с пути. Наконец, прибыли в парк, типичный французский парк, вроде Никольского под Быковом, где мы раз были; в глубине небольшой франц[узский] замок со старинной мебелью, фамильными портретами, маленькой капеллой. Абсолютно никого, кроме немецкого фельдфебеля, коменданта этого пустого необитаемого замка. Около 1/2 часу пришлось ждать, гуляя по парку, осматривая замок. Около 11 слышен автомобиль, въезжает в парк: шофер и два генерала. На портретах Людендорф мало похож. У него нет придаваемого ему демонического вида, просто жирное немецкое лицо со стальным, не мрачным, а скорее злым взглядом, кричащий голос, несколько более высокий, чем должно было бы быть по объему тела. Краткий церемониал представления, и мы, четверо (лейтенанту руки не подал, и он остался при дверях зала скучать 2 часа), входим в гостиную, где и происходил разговор. Моя речь обличительного характера длилась 1 1/2 часа, причем я лишь время от времени заглядывал в конспект, заранее составленный. Был в ударе и, как потом говорил мой провожатый, выступление в чисто ораторском смысле сделало бы честь любому природному немцу. Выслушал меня не прерывая, лишь время от времени мимикой, покачиванием головы, легкой усмешкой, выражая свое отношение к содержанию той или иной части речи. По окончании моей речи, главный смысл к[ото]рой состоял в указании на нарушение Брест-Лит[овского] договора, предупреждение, что такая политика для нас хуже открытой войны и в конце концов заставит нас эту войну принять, хотя бы ценой разрушения половины России, наконец, в ссылке на то, что установление настоящих мирных отношений было бы выгодно и для самой Германии, генерал начал свой ответ любезным обращеньем по моему лично адресу ("благодарю за откровенность и сам выскажусь столь же прямо и без обиняков"), затем сменил тон на более официальный и резкий и начал чесать уже по адресу большевистского правительства, которое своими нарушениями договора, организ[ацией] нападений и проч[его] будто бы и вызвало переходы всех границ и проч[ее] и проч[ее]. Мы, говорит, не имеем ни малейшей охоты наступать и мне жаль каждого солдата, павшего на восточном фронте, но нас вынудили агрессивные поступки б[ольшеви]ков. И т. д. в этом роде. Вкратце резюмируя речь его, надо ожидать, что если в России наладится кое-какой порядок и Германия сможет получать оттуда нужное ей сырье, то, вероятно, дальнейшего наступления не последует, если же товарообмен не наладится вовсе или будет совсем незначительным, то можно ждать дальнейших нападений. Совершенный щедринский волк: "А может быть и помилую!"133. Питер и Москву брать у нас никакого желанья нет, иначе мы, может быть, это уже сделали бы. В Крым мы пошли лишь после того, когда ваши суда начали делать набеги из Севастополя и поубивали наших людей. Конечно, мы на каждый удар отвечаем двумя ударами и не потерпим положения, при котором нам грозит какая-либо опасность. Внутренние ваши дела нам безразличны, лишь бы был от вас толк (в смысле сырья etc.) и не нарушались разными социалист[ическими] мерами интересы немецких подданных или по крайней мере производилось бы возмещение убытков134. Все это мне было известно из других разговоров здесь, начиная с Герца, и самое интересное во всем происшествии это самый факт свидания. Если в самый разгар боев он нашел нужным потратить несколько часов на эту поездку и разговор, то, очевидно, у них все-таки есть большой интерес прийти с Россией к более или менее удовлетворительному соглашению, тем более [что] с Украиной дела у них все еще неважны. Рассказывают, что в Польше в Лодиче на мешках с хлебом рабочие при посредстве транспарантов малюют масляной краской "Ukraina" и польский хлеб имеет въехать в Берлин135 с этой заманчивой надписью. Хотя ручаться сейчас ни за что нельзя, но похоже на то, что, если бы удалось наладить товарообмен хоть кое-какой, то, несомненно, немецкое наступление приостановилось бы и даже, может быть, кое-что они согласились бы теперь же очистить. Промышленники и банкиры утомлены этой политикой и со своей стороны усиленно настаивают на необходимости улучшения отношений с Россией. Меня уговаривают со всех сторон взяться за эту работу и, может быть, это так и будет. Тогда я и с вами, мои милые, могу еще даже, вероятно, в июле повидаться. Работаю я тут очень много и, могу сказать, не без толку. Если бы не сознание, что, не наладив дело в России хоть кое-как, здесь совсем ничего не сделать, то хоть и вовсе не уезжай отсюда: дела хватит на 1/2 года. Приехали Натансоны, проездом в Швейцарию. В Москве он болел, и Ушок там ему чем-то помогал, а потом долг оказался платежом красен: какие-то прохвосты б[ольшеви]ки задумали отнять у Красиных квартиру, и только вмешательством Натансона удалось квартиру отстоять. Вообще же, говорят, порядку стало много больше, за деньги можно все достать, и особенно в Москве даже будто бы продовольственный вопрос стоит сравнительно удовлетворительно. Видал и людей, приехавших непосредственно из Питера, никаких особых ужасов не рассказывают. Гермаша все время в Питере. О Володе и Нине пока ни от кого ничего не слыхал, но не думаю, чтобы с ними могло что-либо особое приключиться, судя по общему тону всех рассказчиков. Воровский сейчас уже, вероятно, в Москве, моя же душа еще не отпускается на покаяние, дай Бог числа 17-го выехать. Почти месяц проболтаюсь в Берлине! Ну, зато и нашумел тут порядочно.
Пока прощаюсь, роднуша моя: иду спать. Крепко тебя целую, ровно и детенышей моих великолепных. Кажется, вы сейчас едете на пароходе в Бостод. Храни вас Бог, други мои незаменимые.
12 июня
Про себя лично могу сообщить, что я питаюсь хорошо и чувствую себя так же. Очень бодр и, несмотря на изрядную трепку, почти не устаю. В Берлине мне уже надоело, хотелось бы поскорее в Москву и Питер, посмотреть, что там делается, и определить дальнейшую свою линию. Всеми способами постараюсь уклониться от участия в министерстве и ограничиться организацией внешней торговли и участием в берлинских комиссиях. Совсем уйти от всякой работы сейчас вряд ли допустимо: ведь только от работы всех и каждого, от поденщика до министра, и зависит сейчас спасенье и дальнейшая участь России. Герц и другие немцы (а знакомых у меня теперь 1/2 Берлина во всяких сферах) уговаривают меня тоже не отказываться от работы и взять если не весь комиссариат, то по кр[айней] мере вывозную торговлю. Кстати, Герц очень просил тебе кланяться. Любезен он необыкновенно. Сегодня я опять у него был на званом обеде с 2-3 тремя превосходительствами. Frau Geheimrat на прощанье преподнесла мне пакет с какими-то воротничками и платочками для девчушек. Не знаю уж, будут ли они особенно тронуты этим выраженьем немецкой дружбы, мне же во всяком случае пришлось кланяться и благодарить. Вообще, пока что выхода у нас нет, и придется с немцами кое-какое дело делать, иначе они придут и бесплатно возьмут все то, что сейчас мы еще, может быть, могли бы продать либо им, либо, еще лучше, в Скандинавию. Пока прощай, мой родимый. Как твое здоровье и как ты себя чувствуешь? Очень тебя прошу, мой любимый, крепись как-нибудь, не мучь себя зря разными страхами. Целую тебя крепко-крепко и девочек родимых.
Твой Красин

16
Воскресенье, 16 июня 1918 года
Родной мой Любан и дорогие девочки!
Курьер все еще не едет, и написанные мною письма копятся одно к другому. Моя поездка в Москву тоже день за днем откладывается: очень уж много корней и связей завязалось в Германии, и я не могу вдруг уехать и порвать ряд переговоров. Все же в конце недели думаю уехать. Очень занят, каждый день по нескольку визитов, приемов etc. Вчера нам был устроен всем завтрак у помощника Кюльмана, совсем официально, с участием пары министров и других чиновных людей. Между прочим, я познакомился с датским их послом, т. е. послом Германии в Дании, неким графом Ранцау136, довольно культурный немец, его кандидатура одно время выставлялась в канцлеры, но была провалена консерваторами. Мы с ним о многом разговаривали и, между прочим, он предложил, если нужно, свое содействие по исхлопотанию вам разрешения переехать и жить в Дании. Таким образом, я теперь спокоен: если уж очень голодно будет в Швеции, то не через Воровского, так через Ranzau я вас всегда сумею перетащить в Данию, климат которой, впрочем, и Ranzau не очень хвалит. Приехавшие недавно б[ольшеви]ки уверяют, что саботаж интеллигенции сильно сокращается с каждым днем и что, в частности, в инженерских кругах многие ждут моего приезда и примкнут к делу, лишь только их позовут. Даже будто бы Гермаша, кажется, уж на что anti-большевик, высказался в этом же смысле. Предложат мне, вероятнее всего, председательство в Высшем сов[ете] нар[одного] хозяйства137, что сведется к своего рода диктатуре в экономич[еской], промышл[енной] и торговой области, в том числе и заграничные все сношения будут в моем ведении, и я не только не буду от вас отрезан, но даже по должности должен буду бывать, может быть, и в Скандинавии. Ну это все видно будет там на месте: возможно, что я и откажусь от такой универсальной должности, ограничившись лишь заграничн[ыми] снош[ениями], хотя тут есть опасность, что все твои благие намерения будут разбиваться о непонимание или неумение вышестоящих инстанций. Похоже, что там так изголодались все [по] делу, что в самом деле есть возможность работы, невзирая на отчаянный развал. Главное дело в ближайшем будущем - это, конечно, установление мира с Германией, т. е. прекращение нападений со стороны немцев. Тут б[ольшеви]ки, по-видимому, тоже не вполне выдерживают линию и время от времени на местах бьют немецкие войска, а затем за каждый удар получают сторицей. Истерика или даже простое и само по себе естественное негодование - плохие помощники в войне и в дипломатии. Сейчас мы воевать не можем, это надо сознать и восстановлением внутренних сил как можно скорее создать положение, когда можно будет думать и об отпоре. До той поры придется терпеть, может быть, даже и унижения. Плетью обуха не перешибешь.
Пишите подробно, как устроились и как проводите время? Как твое здоровье, большой мой Любан? Как с едой, довольны ли новой учительницей или ее нет с вами? Крепко всех вас целую. Привет Ляле.
Ваш Красин

17
21 июня 1918 года
Родной мой Любан!
Получил твое первое письмо из Бостода от 18 с[его] м[есяца]. Мои письма к тебе запоздали из-за отсутствия курьера, к[отор]ый только на днях уехал, посылать же по почте я не хотел. Теперь с прошлой недели почта начала принимать русские письма, и вы можете начать посылать письма в Россию через Германию. Другой вопрос, насколько исправно они будут доходить. Послал вам термометры, аспирин и бумагу от моли; еще не получила, справься через Штоля у Циммермана138. Пошехонцы курьеры ведь и затерять посылку не дорого возьмут139.
С Воровским о Вол[оде] и Нине я перед его отъездом говорил. Кроме того он едва ли уедет из Москвы, не дождавшись меня. Я все не могу закончить дела. Как раз вчера у нас была комиссия в мин[истерстве] иностр[анных] дел с утра до самого вечера, лишь с перерывом на еду. Уехать никак нельзя, дело в общем налаживается, и я, не преувеличивая своих заслуг, могу сказать, что сейчас помог делу. Немцы видят, что и у б[ольшеви]ков есть деловые люди, и, может быть, удастся приостановить дальнейшее наступление. Есть даже надежда на возврат Ростова и части Донецкого района. Тем не менее я решил не дожидаться конца переговоров и уеду, как только будет обеспечен известный минимум. Самому уже хочется поехать в Россию, посмотреть, что можно ли что сделать. Скорее всего возьмусь, м[ожет] б[ыть], за восстан[овление] сов[ета] народн[ого] хоз[яйства], чтобы иметь под собой более или менее всю экономику и в первую очередь заграничн[ую] торговлю. Если положение совсем безнадежно, то либо вовсе удалюсь, либо, м[ожет] б[ыть], возьму посольство в Вене или что-нибудь в этом роде, хотя чисто дипломатич[еская] работа меня меньше привлекает, чем организаторская.
На твой вопрос по поводу Капл[ана]140, я бы не советовал тебе путаться в это дело. Оно и неудобно с общей точки зрения, да и в конце концов вряд ли интересно. Я не верю в успех такого рода торговых начинаний в ближайшее время; во всяком случае риск очень велик, и нам вкладывать свои деньги в такое дело вряд ли стоит, а при таких условиях, как ты пишешь, и подавно! Можешь успокоить Капл[ана] в том смысле, что я окажу ему всякое возможное содействие и без непосредственного участия в делах.
Ну вот, мой хорошанчик, пока и все. Надо кончать письмо. Я здоров, чувствую себя очень хорошо, только вот тоскливо, что вас нет поблизости. Не знаешь ли ты адрес Соломона?141 Он был бы здесь очень нужен, а я не знаю, как с ним снестись. Если до 26-27 узнаешь, то телеграфируй, вероятно, еще телегр[амма] меня застанет. Хочу его устроить в здешнем Генеральном консульстве. Тогда и с Вол[одей] мы бы не зависели от Скандинавии, ибо на худой конец можно бы здесь устроиться.
Детенышей моих родных крепко целую и благодарю за их милые письма. Напишу им, как только будет хоть чуточка свободного времени. Надеюсь, погода у вас улучшится, и вы все, в том числе и ты, мой родной, любимый Любан, будете купаться. Очень вам кланяется Герц. Он и его семья со мною любезны и предупредительны свыше всякой меры.
Крепко вас обнимаю и целую. Ваш папа
Пишите сюда: Russische Botschaft142, мне.

8
26 июня 1918 года
Хорошие мои, родные детки!
Как-то вы поживаете, золотые мои? Соскучился я по всем вам, очень много бы дал, чтобы взглянуть, как вам там живется. Спасибо вам за ваши письма. Пишите еще, пришлите также снимки, если сделали их за это время. Я сижу так долго в Берлине из-за того, что помогаю здешнему нашему послу143 в его переговорах с Германией. Немецкое правительство, ограбив целый ряд русских городов и деревень, хочет теперь еще заставить Россию платить по всяким старым и новым долгам, хочет дешево купить разные товары у нас, русских. И вот против всего этого нам надо бороться и по возможности выговорить лучшие условия, чтобы хоть как-нибудь облегчить положение. Этим я и занимаюсь, каждый день приходится разговаривать со многими людьми, и немецкий язык мне за тот месяц пришлось основательно припомнить. Живу я в самом русском посольстве, недалеко от Tiergarten'а144, но гулять в нем много не приходится: все некогда. Еды здесь вообще-то мало, но русскому посольству дают даже масло и мясо, и в общем мы питаемся хорошо, хотя немец-повар и не особенно вкусно готовит. Сами же немцы едят мало и плохо, но народ они терпеливый и понимают, что в этой несчастной войне можно только терпением и выносливостью взять. Почти все здесь войну ругают и говорят, пора заключать мир, но все-таки все слушаются своего правительства, а оно грабит весь мир и посылает на убой все большие массы людей. Так, должно быть, будет до тех пор, пока даже и немцы не взбунтуются и не сбросят своих правителей, как мы сбросили Николая145.
Вы меня спрашиваете, скоро ли в Россию можно вернуться. Думаю, что еще не очень-то скоро, и зиму во всяком случает придется вам пробыть в Швеции. Сегодня я получил телеграмму о приезде Нины. Как эта выдра умудрилась к вам проскочить? Опять на пароходе, что ли? Вы от нее, значит, теперь лучше моего знаете, что делается в России и как там теперь трудно жить. Когда я попаду в Москву, еще неизвестно.
Пожалуй, пробуду тут еще с неделю.
Был я два раза в Целендорфе146. Послал вам оттуда три открытки, получили ли их? Zelendorf сравнительно меньше изменился, чем Берлин: там меньше грязи и разрушений, чем в Берлине. Из-за войны у немцев мало рабочих людей, и некому наводить чистоту, вставлять разбитые стекла или заново красить то, что потрескалось или развалилось. Только все сады разрослись гуще, и многих домов из-за густых деревьев вовсе не видно. Пишите мне, как вы проводите день, а также сделайте снимки, как вы живете, ну, например, как наша милая маманя, золотая моя, пьет утренний чай или раскладывает пасьянс, как вы все обедаете или на прогулке, купании и т. п. Мне очень интересно было бы получить такие снимки. И отдельные морды тоже.
Еще прошу вас очень, детеныши мои, смотрите хорошенько за мамой, не давайте ей особенно беспокоиться или тосковать, не причиняйте ей неприятностей никаких, а напротив, повинуйтесь ей и ублажайте ее всячески. Чтобы к моему приезду она у вас была гладкая и бодрая. Купайте этого Любана, когда вода будет теплая, малому же Любанчишке сделайте в море всенародно вселенскую смазь и жменю всеобщую от моего имени. Учитесь непременно плавать, пользуйтесь случаем. Я здесь заказал для вас довольно много немецких книг, только теперь здесь книг стало мало и пройдет с недельку пока-то их подберут по разным магазинам.
Пришлют книги Штолю, а уж он перешлет их вам. Ну вот, пока прощайте, мои милые. Целую вас каждую крепко, крепко.
Поцелуйте маму и Нину. Кланяйтесь Ляле. Пишите мне еще пока сюда.
Если я даже уеду (о чем вам пошлю телеграмму), то письма мне все равно перешлют в Россию.
Пока вы не получите моей телеграммы об отъезде в Россию, до тех пор адресуйте мне письма и телеграммы просто "Берлин. Русское посольство. Красин", а д-ру Ляндау147 только уже после моего отъезда.
Целую вас всех. Ваш папа

19
Берлин, 3 июля [1918 года]
Родной мой, ласковый Любанчик!
Написал тебе несколько писем, но не могу до сих пор отправить за неимением курьера. Неделю назад должен был поехать наш кассир с деньгами, но заболел. Это письмо посылаю через Донна, но так как народ едет не очень надежный, то главную массу писем своих я решил задержать и пошлю их через Стокгольм несколько позже, но вернее будет. Таким же образом пошлю Нинины чулки и юбку, которые ты сунула мне в чемодан при отъезде.
Очень я по тебе соскучился, родимый, любимый мой! Много бы дал поцеловать твою пятнистую морду, приласкать тебя, моего хорошего. Что-то я по старости очень стал приживаться к своему семейству и вот, как останешься один, делается тоскливо. А положение повсюду чем дальше, тем неопределеннее, войне конца краю не видно, и от этого никто не может сказать, куда все мы, собственно, идем и чем это все кончится. Мало вероятия, чтобы этот год принес какое-либо решение, и вообще война все больше и больше превращается в какое-то идиотское соревнование в деле взаимоистребления и самоистощения. В Германии люди уже начинают ходить без белья, а в России скоро позабудут, что такое хлеб. Наши переговоры подвигаются медленно: большая часть немцев склонна оставить нас в покое, меньшая, но более влиятельная - кажется, еще не рассталась с мыслью о походе на Питер и Москву. Которое течение возьмет верх, сказать трудно. Многое зависит от успеха или неуспеха попыток наладить торговлю, но не мало также от действий entente148, политика которой сейчас направляется главным образом на то, чтобы втянуть Россию в новую войну. Переговоры в финансовой комиссии мы закончили настолько, что я мог бы недель на 5-6 съездить в Россию, но Иоффе и Москва настаивают, чтобы я остался еще на 1-2 заседания Кюльмановской комиссии, решающей главные спорные политические вопросы. Таким образом, раньше числа 10 июля я едва ли отсюда уеду.
Ну, как же вы живете, мои милые? Как мои обезьяньи мордоны в Бостоде подвизаются? Здесь пошли сплошные дожди, и я за вас уж печалился. В каком виде приехала Нинетта? Где я найду ее вещи? Жива ли Нюша, и что с нашей квартирой? Предполагаю, что ты мне об этом давно написала, но писем нет, очевидно, часть их все же пропадает или запаздывает. Если бы Любан мог писать письма копир[овальным] карандашом с прокладкой синей бумаги, т. е. в 2-х экземпл[ярах], посылая один экз[емпляр] через Циммермана: так хоть медл[енно], но верно, а подлинник по почте, на ура, дойдет или нет. А то я месяцами буду без известий о вас.
Пока прощай. Целую и обнимаю вас всех крепко-крепко, Людмилона, Катабрашного, Любанчика.

20
9 августа 1918 года
Hotel Kongen at Denmark Kobenhavn149
Родной мой милый Любан!
Вот мы и опять в разлуке, мой хороший любимый дружочек. Я не знаю, вероятно, во мне есть какой-нибудь конструктивный недостаток, мешающий мне выразить, как я тебя сильно крепко и горячо люблю, или, может быть, я в самом деле неспособен любить так, как это ты себе представляешь и как должен был бы любить тебя тот воображаемый старичишка, за которого ты собираешься выходить "вжамуж". Но, пока его еще нет, тебе все-таки придется удовольствоваться мною, а я по-своему тебя очень люблю, родной мой Любченышек, и ты окончательно слепой, если не замечаешь, что я тебя люблю больше, чем когда-либо кого-либо другого любил. За последние годы наших мытарств, переселений, переездов и проч[его] к этому присоединяется благодарность и уважение к тебе за работу и тяготу, которую ты так мужественно несешь, и если я тебя иногда жучу за нытье, то это происходит лишь потому, что на основании долголетнего опыта я смотрю на более бодрое и менее требовательное отношение к окружающей действительности как на средство наилегче выкручиваться из всяких испытаний судьбы. Вот и сейчас я тебя очень прошу не впадать в уныние, а напротив - помнить, что наше положение в общем еще очень благоприятное и, если не случится чего непредвиденного, есть шансы на дальнейшее улучшение и, в частности, возможность совместной жизни или более частых свиданий не отодвигается, а приближается. Будь уверена, я сделаю все возможное, чтобы иметь вас как можно ближе, так как для меня личное счастье без тебя и без детей не мыслимо, а я от него никогда не отказывался и думаю, что смогу его совместить и с общественной работой. Прости, что это письмо пишу кое-как: вагон сильно качает. Я еду в Берл[ин] один: Наде надо сегодня идти в нем[ецкое] консульство для визы, и она выедет завтра с Дорой Моис[еевной]150 и с Мееровичем, а мне ждать в Копенгагене было уже невозможно.
Я постараюсь навести справки насчет квартиры, и Яков Захарович Суриц151 обещал написать прямо тебе, если будет что подходящее. Его мнение - квартиры 4-5 комн[атные] с удобствами можно иметь за 3-4 тысячи, и он почти уверен, что-ниб[удь] найдется. Я попрошу Воровск[ого] написать в Стокг[ольм], чтобы тебе был курьерск[ий] паспорт в Данию и обратно на случай, если ты захочешь посмотреть квартиру. Квартира на Kaffonsgat, 13 кому-то уже сдана или обещана. Воровская говорит, что новая снятая для них квартира имеет 8 комнат и что они могли 1/2 уступить вам - но я не думаю, чтобы тебе такая комбинация улыбалась. Суриц сам легочный и говорит, что климат Копенгагена для него оказался очень благоприятен. Гарин климат ругает гл[авным] образом из-за дождей. Зато в смысле продовольствия и всего прочего здесь сравнит[ельно] со Швецией раздолье, и жизнь на 20-30% дешевле. А главное, близость к Берлину. Людей здесь найдешь не меньше, и будут они наверно не хуже тамошних. Вероятно, и в смысле обучения тут будет не хуже, кажется, даже есть французская школа.
Словом, мне думается, было бы хорошо тебе около 15-20 авг[уста] съездить в Копенгаген на несколько дней, ты бы присмотрелась к городу и, м[ожет] б[ыть], решилась бы поселиться в Дании. Возможно, если я задержусь в Берл[ине], - ты сначала приедешь туда, а затем на обратном пути остановишься в Копенгагене. В Берлин тебе лучше ехать, я думаю, через Треллеборг-Сассниц: посмотри по расписанию. Впрочем, это я еще выясню в Берл[ине]: заезд в Копенг[аген], м[ожет] б[ыть], сбережет тебе поездку в Стокгольм, т. е. ты получишь немецкую визу не в Стокгольме, а в Копенгагене. Если удастся найти место в Гутафорсе, то на 1-2 мес[яца] стоит поехать туда, чтобы вопрос о зиме выяснить не спеша, кстати и мои дела за это время более определятся.
Ну пока, до свидания, мой родной. Крепко тебя целую в милые глазки. Ложись раньше спать и попробуй обтираться на ночь, а еще лучше посоветуйся с врачом.
Девочек крепко целую. Черешни мы ели до самого Константинополя. Качает, так что нельзя писать. Нине и Ляле привет. Твой Красин

21
[До 9 августа 1918 года]
Милый мой Любанчик!
Составь исподволь список всякой посуды и утвари, которая вам понадобится для зимнего житья в Стокгольме. Хотя все цены здесь страшно возросли, все же в Берлине это будет дешевле купить, чем в Швеции. Я полагаю, что мне в конце лета придется, вероятно, быть в Берлине, и я все мог бы закупить и даже, может быть, привезти, так как я надеюсь вырваться на несколько дней к вам в Бостод.
Иоффе очень настаивает на моих периодических приездах, ибо я ему тут сильно помог. И, возможно, если я возьмусь за организацию внешней торговли, то я возьму себе и всю консульскую часть и, следовательно, время от времени должен буду и сюда, и в Скандинавию предпринимать инспекторские поездки.

22
14 августа 1918 года
Милый мой родной Любан!
Пишу тебе пару строк в среду, 14 августа, только приехав в Москву. Выехал я в ночь с воскресенья на понедельник. Доехал отлично, и в 2 ч[аса] дня сегодня мы были в Москве. Общее впечатление - недурное. Москва выглядит чище, чем обыкновенно. Людей меньше, магазины пустоваты, но город имеет совершенно нормальный вид. Был вчера у Красиных, видал Борю. Все они в добром здоровье, питаются с трудом, но все же пока живут ладно. Гермаша был третьего дня здесь и вообще наезжает нередко из Питера. Я, конечно, еще совершенно не осмотрелся и пока больше ничего о Москве не могу написать. Пробуду здесь, вероятно, дней пять-шесть, потом съезжу в Питер. Квартира наша в Царском в порядке, и Нюша, по словам Ге152 (и Володи), далеко не в таком ужасном положении, как это выходило по словам Нины.
Письмо это посылаю с Иоффе, который сегодня же возвращается в Берлин.
Пора кончать. Крепко вас всех обнимаю и целую. Я здоров, за меня не беспокойтесь, милых детей целую.
Ваш Красин

23
5 августа 1918 года
Родной мой, любимый Любанаша и милые мои девочки!
Третьего дня я приехал в Питер и через родственников Циммермана посылаю вам это письмо.
В Москве я пробыл ровно неделю, сделал за это время много, но зато не имел возможности вам написать больше двух-трех строк. Как уже писал, впечатление у меня благоприятное. Город выглядит даже хорошо, и с едой трудно, но люди как-то кормятся, что же касается лично меня, то, благодаря особым условиям, я имел возможность обедать по два раза в день в разных столовых с простой, но домашней едой, не говоря уже о "Праге", где за 50 руб. можно есть, как и за сто марок не поешь в Берлине. В результате все удивляются моей толстой морде и еще не сошедшему Бостодскому загару. (Здоровое место Бостод - я за 3 дня поправился на кило). Как уже писал, я пока что не беру никаких громких официальных мест и должностей, а вхожу лишь в Президиум Высшего совета народного хозяйства и беру на себя фактическое руководство заграничной торговлей, не делаясь, однако, еще комиссаром промышленности и торговли. Дела непочатый край и сотрудничества для меня и у меня найдется, вероятно, немало. Самое скверное - это война с чехословаками153 и разрыв с Антантой154: Чичерин155 соперничал в глупости своей политики с глупостями Троцкого, который сперва разогнал, расстроил и оттолкнул от себя офицерство, а затем задумал вести на внутреннем фронте войну. Так как из его генштаба, вероятно, три четверти - предатели, то никто не может предвидеть, чем все это кончится. Хуже всего то, что по мере успехов чехословаков становится труднее сдерживать захватнические стремления немцев и теоретически мыслим такой оборот, что при занятии чехословаками Нижнего немцы ответят на это занятием Питера и Москвы, хотя бы под видом военной помощи, а это, в свою очередь, через два-три месяца приведет к тому, что от всего большевистского правительства оставлен на своем месте будет разве один товарищ Никитич156, так как на иные специальности спрос сразу сильно упадет. Будет очень жаль, ибо не только я, но даже Гермаша и многие еще больше правонастроенные люди признают, что путь наиболее здорового и безболезненного развития лежит сейчас для России только через большевизм, точнее, через советскую власть, и победа чехословаков или Антанты будет означать как новую гражданскую войну, так и образование нового германо-антантского фронта на живом теле России. Много в этом виноваты глупость политики Ленина и Троцкого, но я немало виню и себя, так как определенно вижу - войди я раньше в работу, много ошибок можно было бы предупредить. Того же мнения Горький, тоже проповедующий сейчас поддержку большевиков157, несмотря на закрытие "Новой жизни"158 и недавно у него из озорства произведенный обыск159. Питер выглядит тоже очень недурно, на улицах полный порядок, даже по случаю бывшей карьеры заведена опрятность и чистота160. Правда, улицы пустынны и весь город имеет вид выздоравливающего больного. Несомненно, худшие времена позади, и если бы не эта чертова война под Казанью, Вяткой161 и проч., можно было бы спокойно, уверенно рассчитывать на дальнейшее и прочное улучшение. Был я сегодня с Ге в Царском, но неудачно - Нюша уехала, должно быть, в Петергоф, и мы, поцеловав замок, вернулись в город ни с чем. Во всяком случае, квартира в порядке... и я (да и Ге) могу только подивиться тем ужасам, которые нарассказала Нина из Бостода. Вообще очень прошу не верить никаким ерундовым паническим рассказам. Не будь войны на Волге и обусловленной ею продовольственной неурядицы, я не задумался бы вас выписать сюда: настолько велико вообще успокоение и упорядочение всей жизни. В частности, за мое питание не беспокойся, я прекрасно ем и не экономлю в деньгах. Надеюсь в конце сентября или в начале октября с вами хоть ненадолго увидаться и взять тебя с собой на неделю-другую в Берлин. Старый сундук привезу сам: на пароходе его не удалось отправить из-за этого неожиданного отсутствия Нюши. Тороплюсь кончать. Пока прощайте, мои милые. Крепко вас всех целую. Будьте здоровы и благополучны. Пишите через Солом[она] и не беспокойтесь за меня. Дядя Гера крепко Вас целует. От Андрея недавно были хорошие вести. Он ведет трудовую жизнь и намерен вообще осесть на земле, в чем ему можно только завидовать. Крепко целую.
Твой Красин
М. И. Каплан здравствует, он получил место в комиссариате] торг[овли] и пром[ышленности] пока на тысячу руб., скоро получит прибавку до двух тысяч, будет работать со мной. Привет знакомым.

24
[Ранее 7 сентября 1918 года]
Ну, вот уже 3 недели, как я в России. Я успел за это время 9 дней пробыть в Питере, перевидал много людей и сделал порядочно дел.
Пароход с углем, мною законтрактованный, уже выгружается, и в близком будущем предвидятся еще пароходы162. Возможно, что мы спасем Питер от замерзания. Созвал совещание по топливу, налаживаем добычу Боровичевского угля и горючих сланцев близ Ямбурга163. Вообще дела много, и крайне интересного. Публика буржуазная и инженерская изменила свою позицию, и не только Гермаша, но и Тихвинские164, и Названовы165 и даже Умлины идут в работу, особенно со мной. В общем, картина крайне сумбурная. В низах все еще бродит и бушует революционная тревога; верхи уже пришли к сознанию необходимости созидательной работы, но все это тормозится отсутствием людей, а главное, вновь народившимся бюрократизмом. На местах много людей и людишек, иногда жуликов, еще чаще людей шумных, занятых тем, чтобы придумать себе видимость дела и тем оправдать необходимость своего существования. А как только к такому чиновнику попадает вопрос, требующий какой-либо ответственности, он стремится спихнуть его соседу и отделаться от назойливого просителя. Получается некий автосаботаж, не менее ужасный, чем прошлогодний саботаж специалистов и интеллигенции.
Осложнение и громадный ущерб положительной работе составляет настроение в низах рабочих и местных Совдепов, созданное убийством Урицкого166 и покушением на Ленина167, который, впрочем, поправляется, изумляя врачей живучестью и силой своего организма. Поднялась было волна красного террора168, и, хотя большинство Совнаркома против массового террора, тем не менее огульные облавы и расстрелы имели место и, в частности, мне, как особенно заинтересованному в целости технического аппарата, пришлось уже кое за кого вступиться и настоять на освобождении или ускорении расследования. Имеется, видимо, план правых эсеров, направленный против отдельных лиц: Ленина, Троцкого и др[угих], и, конечно, каждый факт белого террора будет вызывать реакцию в виде взятия заложников etc.
Квартиру в Царском разорять жалко, и хранить вещи стоило бы очень дорого. Случайно я встретил в Царском Глазберга (адвокат, имевший дачу в [...]169), ищущего комнату, и мы быстро с ним покончили: он берет квартиру с Нюшей до 1 апреля и платит кварт[ирную] плату и жалование Нюше. Все вещи остаются на своих местах, даже письменный стол не надо освобождать. С этой стороны дело вышло удачно. Серого сундука я не мог вывезти, ибо у меня было мало времени (жил я в городе), и такую тяжелую чертовщину некому стащить вниз, погрузить на тачку и свезти на вокзал. Да я и не знаю, стоит ли весь этот сундук вывозить за границу. Если с чехословаками дела поправятся, то я не считаю невозможным ваш возврат в Россию весной или летом, а тогда вам столько белья и платья чего доброго не позволят вывезти, здесь же через год уж и вовсе ничего купить будет нельзя. Цены на все стоят прямо смехотворные, и рубль упал не то до гривенника, не то до пятака. Вчера я постригся и побрился - 7 рублей. Сегодня купил себе кожаный картуз - 80 рублей, обед в "Праге" 40 рублей и т. д. Проезд в трамвае 60 копеек, фунт телятины 30 руб. и т. д. в том же духе. Жить вам здесь в данное время было бы, по-моему, абсолютно невозможно. Еще один я в казенных столовых могу прокормиться даже очень хорошо, но вести свое хозяйство - вещь почти невозможная. Красины живут лишь тем, что удается всякими правдами и неправдами покупать или привозить из провинции.
7 сентября 1918 года
Родной мой Любченышек и малые девчушки! Скучно мне без вас, мои золотые! Как-то вы там живете-поживаете без своего папани? Получил телеграмму вашу о том, что до 1 октября остаетесь в Бостоде ждать виллы, снятой в Stoksund'е. Почему же расстроилась комбинация с Гутельфорсом? Впрочем, очевидно, вы решили, что на один месяц уже не стоило переезжать и раз явилась возможность устроиться близ Стокгольма, то, конечно, ее надо использовать. Как удалось еще найти квартиру? Или помог тут Линдбром?
Что касается меня, то я живу в "Метрополе"170, пока во временном номере - одна комната и спальня с ванной. Но это мне мало, сейчас подыскивают большее помещение. Гуковский предлагает поселиться в частной квартире у его знакомых, но я еще не видел и не знаю, как решу. "Метрополь" удобен своими телефонами, центр[альным] отопл[ением] и центральным положением. Возможно, что я возьму и то и другое, чтобы на частной квартире быть абсолютно свободным от каких-то посещений. Во всяком случае, будьте спокойны за меня: по части еды и всего прочего я устроился недурно и в моем исключительном положении смогу доставать необходимое. Отношение ко мне со стороны всех властей сейчас самое предупредительное, все предложения проходят с легкостью, и, видимо, есть стремление создать условия, удерживающие меня при работе. Ленина после выстрелов я еще не видел. Одно время боялись за его жизнь, но сейчас он поправляется с быстротой, изумляющей врачей. Многих эти выстрелы перевели на его сторону, и даже публика далекая от б[ольшевик]ов высказывала часто: была бы беда, если бы Ленина убили. Так оно и есть при современном положении, ибо он все же становой хребет во всем этом хаосе. Ну, да эти все новости вы узнаете от Гуковского, с которым шлю это письмо.
Пока до свидания. Родной мой Любан, напиши мне, как твое здоровье и, Христа ради, берегись, посоветуйся с доктором и делай все, что он велит. А вам, Людмила, Катя и Люба, поручаю маму беречь и не позволять ей себя утомлять или тосковать. Крепко вас, родных, целую, также Нину и Володю. Привет Ляле.
Ваш Красин

25
Москва, 23 сентября 1918 года
Милый мой родной Любченышек! Я был сегодня очень обрадован получить твое письмо от 30 августа. Хоть и с большим опозданием, но все-таки подлинное твое письмо, а не коротенькая телеграмма через С[...]171. Я стараюсь чаще телеграфировать, и во всяком случае Берзин172 почти ежедневно знает о моем существовании.
Пишу, конечно, мало, так как занят, разумеется, очень. Чувствую себя великолепно: кровяные шарики в движении. Работы много, разнообразной и широкой, и, когда она спорится, получается ощущение, точно стоишь около большого горна и молотком куешь кусок стали, искры так и летят во все стороны. Если чертовы чехословаки или наши - хуже всяких врагов - друзья-немцы не испортят нам обедни каким-либо неожиданным условием, то натворим немало заметных дел и, пожалуй, возврат к старому ни при каких условиях уже не будет возможен.
Успокою тебя прежде всего насчет нынешних условий моего существования. Живу я в Метрополе в хорошей комнате, а на днях переезжаю в целые апартаменты: 3 комнаты, ванная и передняя, тут же в "Метрополе" совершенно министерское помещение. Обедаю 2 раза в день, около половины первого и в 5-6 часов, утром в ВСНХ и потом в Кремле, куда попадаю к 5 часам. Обеды приготовлены просто, но из совершенно свежей провизии и достаточно вкусно. Жалко лишь, что дают сравнительно много мяса, но этого здесь избежать сейчас вообще невозможно. Имею автомобиль, очень хороший, жалко лишь, что с бензином день ото дня становится труднее и скоро мы, вероятно, встанем, как шведы в Стокгольме. Впрочем моя вся ходьба из "Метрополя" до Больш[ого] Златоустинского пер[еулка] (близь Лубянки) и затем обратно и до Кремля.
Выезжать в другие места приходится редко, ибо тут все сконцентрировано.
Дела конечно очень много, но как-то легко работается, нет этой вечной заботы о сведении концов с концами, которая за последние годы так отягощала сименсовских и барановских директоров. Конечно, у большевиков (или, как теперь все более привыкают говорить, коммунистов) бюджет в смысле дефицита даст сколько угодно очков вперед всем обанкротившимся предприятиям, но в конце концов все воевавшие и воюющие государства в своих бюджетах катятся в какую-то пропасть и, конечно, не нашему поколению придется распутывать эту путаницу. Отсюда несомненная легкость духа и некоторая беззаботность насчет равновесия бюджетов, свойственная сейчас, впрочем, даже таким аккуратным финансистам, как немцы.
Там тоже в сущности печатают бумажные деньги сколько влезет, и при посредстве их машина как-то приходит в движение. После убийства Урицкого и покушения на Ленина пережили и еще переживаем полосу так наз[ываемого] Террора, одного из бессмысленнейших противоречий необольшевизма.
Расстреляно в Москве и Питере, вероятно, около 600-700 человек, на 9/10 случайно агрессивных или заподозренных в принадлежности к правому [э]с[е]рству или контрреволюции.
В среде рабочих и в провинциальных совдепиях эта волна прокатилась целым рядом безобразных явлений, как выселение буржуазных или просто интеллигентских элементов из квартир, вселением чужих, "уплотнением", беспричинными арестами и пр. и пр. Мне лично пришлось за это время не менее 30 разных инженеров вызволять из кутузки и полностью посейчас еще не всех выпустили. Работе это конечно страшно мешает, но поделать против стихии ничего невозможно, и эту полосу тоже надо изжить.
Нет, миланчик мой, я все думаю, как хорошо, что тебя здесь нет: тебе такие переживания были бы особенно тяжелы, да и ребятам это ни к чему. Пожалуйста, не делай из этого вывода, что я хочу вас там на веки вечные оставить. Напротив. Во-первых, я уверен, что не за горами время, когда в Европе начнется собственная совдепия, а это будет куда похуже нашего. Во-вторых, надо детям привыкать к тому новому укладу жизни, в котором им придется жить. Поэтому, как только "военное" положение у нас хоть несколько окрепнет, а главное, паек хлебный фактически дойдет хотя бы до трех четвертей фунта, я сейчас же вас выпишу. Пока что, други милые, сидите там и не беспокойтесь за меня, я живу в хороших условиях, и ничего со мной случиться не может. Работаю тоже с расчетом не надрываться и не чувствую ни малейшего утомления. В октябре собираюсь за границу, конечно, ненадолго, так что ты уж, Любан, на меня не ворчи.
Ну пока, прощайте мои родные, милые. Крепко вас всех целую. Как то вы устроитесь на новых местах. Пишите мне почаще и телеграфируйте через С[...]. Должен кончать письмо, так как приходят разные люди разговаривать.
Крепко-крепко всех целую.

26
24 октября 1918 года
Родной мой золотой Любченышек и милые мои дети! Если бы вы знали и видели, как я по вас по всех скучаю, истосковался. Писем от вас почти не имею, да и вы мои едва ли исправно получаете: при этой неразберихе и окольных путях многое в пути теряется. Гуковского по пути в Ревель немцы обыскали из-за какой-то перебранки по поводу ехавших на одном пароходе с ним русских беглых пленных и при этом отобрали письма. Так я от вас ничего и не получил. Последняя телеграмма была от 12-го.
Ну, я живу тут по-прежнему, и самое, конечно, главное в моей жизни - работа, еда и сон. Больше почти ничего: за день так устанешь, что мыслит голова мало, да и к лучшему, иначе я еще больше бы по вас тосковал. Питаюсь я хорошо, как и раньше, и на этот счет ты, родной мой Любан, не беспокойся. Единственный дефект в том, что относительно много мяса приходится есть, но, в России живя, это уже неизбежно. Живу в "Метрополе", квартира отличная, если будут топить достаточно, то и с этой стороны я устроен. Чувствую себя очень хорошо, не устаю и никаких вообще дефектов в себе не замечаю. Неправильностей с сердцем уже несколько месяцев вовсе не было, и я склонен думать, что вся эта история была у меня не органической, а явилась результатом той стрептококковой ангины, которой я заболел в Москве в 1914 году, когда хоронили бабушку. Очевидно, продолжительный отдых в Стокгольме и жизнь у вас под крылышком тоже сыграли свою роль.
Ну, а как быстро меняются события и какой величины мировую катастрофу мы переживаем?! Прямо невероятна быстрота, с которой полетела Германия в пропасть. Воображаю, как горд и доволен мышонок!
Рушится целый мир, и к старому возврата нет, даже если бы старым силам мира и удалось еще на время победить Великую Революцию. Все сведения из Германии подтверждают, что там начался развал совершенно того же характера, как у нас в пору развала армии в 1917 году. Таким образом, в этом пункте пророчества Ленина, хотя и с опозданием на несколько месяцев, оправдаются. Сейчас пришло известие, что Либкнехт173 освобожден. Прямо невероятно для Германии. Теперь вопрос, когда оправдается такое же предсказание и в отношении Антанты. Будет ли ему предшествовать "победа до конца" и в связи с нею подавление революции в России или "передышка" дотянет до капитуляции не только Вильгельма174 и Карла175, но и Вильсона176, Ллойд Джорджа177 и Клемансо178. Предсказывать трудно, но мне все-таки думается, едва ли все так гладко во Франции, и в Англии, и особенно в Италии. Как ни велик соблазн "победы до конца", все так истощены и так безбожно устали, что и победители, чего доброго, так же лопнут во время победы, как и побежденные.
Да! Трудные, трудные еще предстоят нам времена. Ты вот, Любан, в претензии на меня, что я сюда поехал, а мне думается, я поступил правильно, и помимо субъективного сознания обязательности принять участие в этой работе, это надо сделать уже хотя бы потому, что в этом слагающемся новом надо завоевать себе определенное место, и не только себе, но и вам всем, а для этого приходится работать. Ты не бойся, я меру знаю и буду ее соблюдать, тяжелее всего разлука с вами, мне так хорошо жилось вместе, но это надо преодолеть. Как дальше пойдут события, трудно предвидеть, одно ясно, вам сюда возвращаться еще не время, слишком не устоялась жизнь, и существовать здесь семьей было бы прямо-таки невозможно. Сдвинулось с петель все наше старое устройство и жилье, самые неоспоримые понятия, права, привычки опрокинуты, и множество людей как раз из нашего круга стоят в недоумении перед обломками своего вчерашнего благосостояния, зажиточности, комфорта, удобств, элементарных благ. Те, кто пережидают эту бурю за рубежом, едва ли правы, так как тем труднее им потом будет привыкнуть к новым условиям. Конечно, жены и дети, кто могут, лучше должны быть избавлены от этих трудных переходных переживаний, но нам надо работать и бороться не только за общие цели, но и за свою личную судьбу. У меня была мысль при ближайшей поездке за границу взять тебя сюда с собой на побывку, чтобы ты посмотрела, как сложна и какая иная стала тут жизнь, но я не знаю, следует ли даже это делать, и, пожалуй, спокойнее будет тебе, милый мой, посидеть в Стокгольме. Ну, да об этом мы еще поговорим. Когда я поеду в Берлин, еще не знаю. У меня очень много всякого дела, не отпускающего отсюда, кроме того, есть разные причины, по которым лучше не слишком торопиться, и как ни хотелось бы мне вас скорее всех обнять, придется потерпеть до конца ноября, а может быть, и до декабря.
Теперь о делах. Квартиру в Царском я передал до апреля Глазбергу по своей цене с Нюшей, что надо считать, по нынешним временам, Божьей благодатью. Все у нас цело пока и благополучно. Как дальше будет, конечно, трудно сказать. Посылаю тебе, миланчик, бумагу комиссара финансов о выплате тебе денег с 15 августа по 3 тысячи р[ублей] в месяц. Значит, за август - 1500, за сентябрь - 3 тысячи и за октябрь - 3 тысячи. Должны, судя по тексту письма, выплатить по казенному курсу, то есть около 7500х2= 15.000 крон. Это было бы неплохо. Только в скором времени хотят Воровского и всех заграничников сократить, и не будут считать крону по 52 коп., тогда и твои 3000 рублей сморщатся соответственно, вероятно, до 3000 крон.
Поэтому не зевай и хоть за эти-то месяцы получи с них по хорошему курсу. Я здесь оставляю себе по 1000 р[ублей] в месяц, этого мне хватит вполне, принимая во внимание сравнительно льготные цены на квартиры и в наших столовых. Четыре тысячи в месяц - это в советской республике почти что невиданная сумма. Но все же, миланчик, с деньгами будь поосторожнее, неизвестно еще, что всех нас ждет впереди. Письмо это тебе передаст товарищ Шейнман179. К нему относись с полным доверием, хотя, как коммунист, он, вероятно, не особенно подойдет к окрестностям. В частности, он довольно отрицательно относится к Циммерману, считая его никаким консулом, но и Воровского он считает тоже никаким послом, и в этом, конечно, имеется своя доля правды. Пока, родные мои, прощайте. Как вы, детки мои милые, поживаете? Милый мой Людмилан, я очень был тронут твоим письмом Авелю, что ты писал, что Россия - самая большая, самая хорошая, самая добрая страна в мире. Оно хоть и не совсем так, но должна быть и будет такой. Как ты, мой котик, поживаешь? Много ли у тебя работы, играешь ли на рояле? Про Любана малого тут прошел слух, будто он не всегда слушается наставников. Могу ли я этому поверить, такая ведь скромная, смирная и тихая всегда была милая моя дочка! Крепко-крепко вас целую. Ваш Красин.
27
[Конец ноября 1918 года]
Ну, родные мои, как же вы-то там живете? Сегодня из Берлина есть телеграмма, будто немцы согласны на восстановление дипломатических отношений180. Я еще не хочу верить такому счастью, потому что это дало бы нам возможность опять более или менее регулярно получать письма и если железнодорожное движение не будет нарушено, то, может быть, в декабре мне удалось бы съездить к вам на побывку. К этому сейчас сводятся все мои мечтания, и наибольшее мое счастье заключается в том, чтобы быть с вами, родные вы мои морды! Напишите мне ваш точный адрес, а то я и письмо не знаю, куда вам адресовать. Пошлю его через Ашберга181. Он, верно, знает ваш адрес и, как европеец, не захалатит письма, как это может случиться в посольстве. Адрес посольства тоже мне неизвестен, и через Володю письмо направить тоже нельзя.
А Жоржик-то наш остался в революционном Гамбурге, и немецкое правительство не могло его выставить. Еще чего доброго окажется там губернатором или президентом182.
Ну, пора кончать! Пишите мне, мои милые. Здоровы ли вы, все ли у вас есть, не будет ли вам холодно в этой прекрасной вилле? Думаю, что американцы скоро должны будут подвезти вам хлеба, и жизнь, может быть, немного полегчает. Целую вас всех крепко, милые мои Любушка, Людмила, Катя и Люба. Поклон Володе, Любе и Ляле. Пишите мне, ведь оттуда через шведов всегда есть оказии: они ездят в Россию постоянно и на пароходах, и через Финляндию. Еще раз вас обнимаю. Храни вас господь.

28
16 декабря 1918 года
Пишу, пользуясь свободным временем, в приемной в ожидании открытия заседания. Сегодня посылаю вам телеграмму относительно хлопот по поводу разрешения моего въезда в Стокгольм. Я еще не знаю наверное, удастся ли мне отсюда вырваться на Рожд[ество], но имею некоторую надежду и во всяком случае при малейшей возможности к вам приеду, так как, понятно, страшно соскучился.
Прошение в Шведское консульство я уже подал, и они-то мне и посоветовали просить содействия Ашберга и Линдброма для вящего ускорения дела.
У нас здесь все идет по-старому. Б[ольшеви]ки твердо держат власть в своих руках, проводят энергично множество важных и иногда нужных реформ, а в результате получаются одни черепки. Совершенно как обезьяна в посудной лавке. И грех, и смех. Греха, впрочем, больше, так как разрушаются последние остатки экономического и производственного аппарата, и возможности бороться с разрухой суживаются до минимума. Ну да надеюсь, обо всем этом поговорим при свидании подробно.
Целую вас крепко, крепко, мои родные, миленькие.
Будьте здоровы и веселы. До скорого м[ожет] б[ыть] свиданья.
Ваш Красин и папа


1919 год
29
15 февраля [1919 года]
Милый мой родной Любан! Золотые мои девочки!
Ну, наконец-то я дождался от вас прямых вестей: приехал Володя, и я получил ваши письма и выслушал его рассказ про вашу жизнь. Опечалило меня, что вы все там не выходили из болезней.
Родные мои! Особенно жаль мне тебя, родной Любонаша, милый мой, воображаю, как тебе трудно быть одному с целым лазаретом, да одновременно еще выдерживать всю эту травлю, сплетни и ежедневно слышать разную чепуху про меня (вроде моего с Лениным ареста) и про Россию. Уж как-нибудь крепись, родной мой дружочек, всем и везде сейчас трудно, видела бы ты, как тут люди бьются как рыбы об лед буквально, и с какими элементарными бедствиями приходится считаться всем почти каждый день.
Родные вы мои, милые, стосковался я по вас всех ужасно, и если бы только от моего желания это зависело, я выписал бы вас сюда немедленно. Но поймите, что меня все сочли бы безумцем, если бы я, имея возможность оставить вас там в тепле, относительной сытости и спокойствии, повез бы вас сюда. Тут люди сидят не то что без хлеба, но вот, например, нет дров, в доме лопаются трубы и все замерзает, в квартирах на месяцы воцаряется 4-6 градусов. Нет масла, нет молока, нет картофеля, нет белья, мыла, нет возможности вымыться, всюду очереди и безнадежные хвосты. Мне-то еще не беда, я все-таки в привилегированном положении, но обывательская жизнь - это прямо мука, и я мучился бы, глядя на вас и не имея возможности вам помочь.
Но это бы еще туда-сюда, если бы была уверенность, что не будет еще хуже. Ее нет, ибо войну мы ведем на всех фронтах и это все более подтачивает все хозяйство и все ресурсы страны. Нельзя без конца расходовать металлы, топливо, порох, губить лошадей и скот, кормить здоровых лоботрясов, вместо того чтоб кормиться от их работы, без конца печатать бумажные деньги. Пока война не кончена, общее положение страны будет ухудшаться и, стало быть, будущая зима, может быть, заставит пожалеть о нынешней. Улучшение настанет лишь при конце войны, но он еще, м[ожет] б[ыть], не так близок.
Наконец, есть ведь еще опасность поражения, и хотя лично у меня есть все основания думать, что даже и враги должны будут отдать должное работе, которая целиком вся уходила на внесение сознательности и порядка в этот стихийный хаос, на устранение всяких эксцессов, все же я не столь наивен, чтобы полагаться на милость победителя, особенно в первые дни и недели, и тут лишь так же много легче быть одному, и я скорее смогу очутиться в условиях, гарантирующих от чего-либо худого. Вас же не спрячешь, а подвергать вас какому-либо риску, устраняясь от него сам, я, конечно, был бы не в состоянии. Вот причины, по которым я пока не могу вас сюда взять и звать. Как ни тяжела разлука, надо пока с ней мириться, и я прошу тебя, милый мой, дорогой мой любимишек, проникнуться сознанием необходимости и, кроме того, принять во внимание, что при тяжелых условиях современности мы еще во много раз лучше поставлены, чем другие, и множество людей нам завидовали бы.
Не далее как сегодня у меня был Вашков и сокрушался, что он не может никуда отправить своих. Прими еще во внимание, что езда по жел[езной] дор[оге] абсолютно невозможная, и как странно слышать о поездке в Крым! Это предприятие для нашей семьи пока что абсолютно невыполнимое, и даже для взрослого такой переезд - просто подвиг, уже не говоря о военных и политических заставах, границах и пр. Нет, други мои, надо еще ждать, и я надеюсь все-таки скоро быть у вас, и там мы обсудим вопрос, как и что, как и где быть дальше.
Разве нам удастся в марте взять Дон и Кубань, тогда возможен скорый мир и, м[ожет] б[ыть], к лету или осени положение упрочится достаточно, чтобы и некоторым пятнистым и прочим мордасам появиться на территории Советской республики. Но какие же у меня большие и красавицы стали дочки! Ты, маманя, можешь гордиться, что произвела на свет таких и, еще больше, что таких вырастила!
Что же это только сами-то Вы отвернулись куда-то в сторону!? Вы уже пришлите мне карточку такую, чтобы посмотреть на маманю, да поласковее!
Моих писем, очевидно, пропало громадное число, ибо не было 2-х недель, чтобы я к Вам не писал с кем-либо. Последние 3 письма были по одному со шведом, с французом и персом. Неужели тоже не дошли? Раза 2 я посылал чай и даже папирос для мамани, и Нина тоже часто писала.
Я совершенно здоров. Недели две назад была легкая инфлюэнция, перенес ее на ногах, а сейчас опять чувствую себя великолепно. Гриша [Таубман] меня осматривал 6-7 янв[аря] и нашел даже мой склероз уменьшившимся. Я это объясняю более грубой пищей и, в частности, что там много черного хлеба. Едение белого хлеба и вообще утонченной пищи есть несомненное зло. Это ясно для меня, как день.
Нина и Володя выглядят очень хорошо. Володя, вероятно, возьмет место в Минске в продовольственной армии183, это его спасет от солдатчины: он ведь призывной, а свидетельствуют очень либерально, и вид у него далеко не больного. Посылать его на Украину пока опасаюсь, но когда там положение более определится, можно будет перевести его в еще более хлебные места. В Минске в этом отношении сносно, и мы с Ниной даже надеемся от него почтой кое-что получить.
Эти шведы ставят условие завтра же сдать письмо, и я пока кончаю. Крепко вас целую и благословляю, милые мои други! Целую и Лялю. Ад[ам] Иванович184 принят уже давно в русское подданство.
Обнимаю.
Пишу еще несколько строк перед самой отдачей письма. Относительно денег вы, значит, до лета устроены, а там видно будет. Я все-таки не думаю, что этот разрыв сношений будет длиться вечно, и надеюсь, что весной или летом мне можно будет к вам съездить. Я здесь пока что ни в чем особенно не нуждаюсь. Меня беспокоит, не зябнете ли вы, но, кажется, вы жаловались, что зима слишком теплая.
Ну, родные мои, целую вас еще раз крепко-крепко, так что аж, аж, аж! Маманя вам объяснит, как это.

30
21 февраля 1919 года
Милый мой, родной Любан! Пишу тебе в надежде послать это письмо с Классоном, если только ему удастся получить пропуски в Швецию. С ним такая история: у него давно уже бывали припадки какой-то желудочной болезни - образование газов в желудке, давление на сердце, которое доходит до двухсот и больше ударов в минуту. Раньше эти припадки бывали редко, а теперь повторяются чуть не через две недели. И вот на днях был один такой, после которого Роберт наш едва не отдал Богу душу. Мы с Ульманом решили отправить его за границу и вот выдумали командировку в Швейцарию, и возможно, что его, как политически нейтрального, и пропустят. Хорошо бы, если бы ему удалось вас повидать, вы бы лишний раз убедились, что я тут совсем благополучен и за меня беспокоиться нет основания.
Что-то союзнички не отвечают на наши ноты, хотя последние составлены если не в примирительных, то в успокаивающих тонах. А то одно время меня совсем уже было начали снаряжать на Принцевы Острова185 для мирных переговоров. Пока что это, видимо, откладывается, но если до мирных переговоров дойдет, то мне, по всей вероятности, не избежать в них участия. Мы не теряем надежды переговаривать с французами и компанией не на Принцевых Островах, а, например, в Париже, и тогда по пути мне, вероятно, удалось бы заехать в Стокгольм.
Впрочем, это все пока мечты, действительность же заключается в том, что мы воюем и на Северном, и на Южном, и на Западном, и на Восточном фронтах. После Великой Французской революции186 не было еще такой революционной на всех фронтах войны. С топливом и транспортом очень плохо, пассажирское движение на днях, вероятно, будет остановлено и, пожалуй, надолго. Войска приходится снабжать, подвозить артиллерию и припасы и перебрасывать воинские части из Самары на Ригу или из Вятки под Киев или Полтаву. И все это после четырех лет большой войны и двух лет большевистской революции. Это письмо я пишу в Питере, в "Астории"187. Приехал сюда на три дня и, по обыкновению, занят выше головы.
Сегодня, между прочим, была у меня баронесса Ропп, хлопотала за каких-то сидящих людей, которых мне приходится выручать,- просила вам кланяться. Ее, конечно, уже давно выселили из великолепной квартиры и, вероятно, изрядно при этом пограбили, но так она бодра и выглядит неплохо. У Анны Казанской188 умер муж, и вот не знаю, удастся ли выхлопотать какую пенсию. Надежды мало. Саму Анну я еще не видел и не представляю, как она с ребятами перебивается.
Не дай бог сейчас попасть в этакое положение.
В Царское (оно теперь называется не Царское, а Детское Село, ибо тут большой приют или колония) в этот приезд я не попаду, не мог пока успеть повидать и Таубманов. Питер совершенно пуст, магазины все закрыты, вид довольно унылый, как, впрочем, и в других городах Европы. Война всюду наложила свою печать, и только в Скандинавии еще уцелели более или менее неприкосновенно прежний блеск, шум и сутолока. Люди по улицам ходят изрядно обшарпанные, как дома, с которых обваливается штукатурка, и часто, встречая знакомое лицо, останавливаешься, поражаясь переменам. Была у меня как-то Анна Яковлевна. Тоже постарела здорово, живет в Москве у Адели. У ней ведь терялись старшая дочь и сын, но потом как-то нашлись, и сейчас все при ней и где-то работают. Трудную школу всем приходится проходить. Молодежи-то еще ничего, у них есть шансы выбраться до более приветливых дней, ну а вот пожилые и старики внушают жалость.
А перспективы и возможности в этой стране громадные, и если бы оставить нас в покое, через какой-нибудь десяток лет не узнать бы России. Пора спать. Кончаю пока. Ну, прощай, мой ласковый Любченышек, целую тебя крепко, мой родной. Не унывай и не тоскуй там, голубышек мой. Родных девочек целую крепко.
Твой, любящий тебя Красин189
Милые мои, родные девочки!
Прошу вас очень, пишите мне чаще и попросите маму через каких-нибудь шведов мне письма пересылать. Как вы поживаете? Не забыли ли язык? Усердно ли занимаетесь музыкой? Я жду, что к нашему свиданию вы будете уже хорошо играть. Не хворайте, берегите маманю. Мы здесь все здоровы, об Андрее нет известий, но в Крыму люди, по слухам, живут хорошо, и, надо думать, Андрей наш там живет не худо. Не скучайте очень по папе и знайте, что как только можно будет вас взять в Россию, я это сделаю, но пока нельзя - значит нельзя, ничего тут не поделать. Ну, целую вас крепко-крепко, кланяйся Ляле.

31
14 марта 1919 года
Милый мой Любан и родные девочки. Должен спешить отсылать это письмо и могу вас только крепко-крепко расцеловать. Бог с вами, мои любимые, ненаглядные. Будьте здоровы, берегите маму. Ваш Красин

32
14 марта 1919 года
Милый мой, родной, любимый мой Любанышек! Как мне скучно иногда делается без тебя и как больно и горько, что приходится жить в разлуке и сознавать, что ты там одна и чувствуешь себя покинутой и одинокой. Если бы я знал, что дело примет такой оборот, то в августе не уехал бы от тебя, хотя это для всех нас было бы в других отношениях хуже. Когда я представляю себе тебя с твоей "обиженностью" и со всеми трудностями жить одной на чужой стороне, бросил бы, кажется, все и поехал к вам, ни на что ни глядя!
Родимый мой дружочек, очень тебя прошу, уж как-нибудь ты укрепись, а главное, не чувствуй ты там себя несчастной, покинутой и прочее, помни, что я все время о тебе думаю и самую эту разлуку ради тебя и ребят несу. В то же время каждый новый день меня убеждает в правильности принятого решения не звать вас пока сюда. Мы тут боремся с самыми элементарными бедствиями, и я не знаю, что сталось бы тут с тобой и ребятами. Сейчас, например, Москва остается без дров и температура во всех домах 4-6°, а морозов предстоит еще целый месяц. Я хожу весь в коже, имею толстую фуфайку, кожаную куртку на меху или, когда потеплее, надеваю шикарную куртку, привезенную Володей, ношу также валенки и даже купил себе доху, хотя ее и не пришлось пускать в дело. Но все это пустяки по сравнению с трудностями, которые приходится выносить обыкновенному обывателю и семейным людям. Как ни храбрятся мои родные девочки, но жить здесь было бы невыносимо трудно сейчас, а главное, я сам чувствовал бы себя намного хуже, сознавая, что я треплюсь по всякого рода заседаниям и еще более или менее сносно питаюсь, "семье" мое дома в нетопленной квартире, без масла и без мяса и даже, м[ожет], б[ыть], без хлеба. Гнетет всех не столько самое необходимое, сколько сознание неуверенности в возможности регулярно получать продовольствие. Тут у нас такое идиотское устройство, что сами народные комиссары питаются в Кремле в столовой, семьи же их не могут из этой столовой получать еду, и потому Воровский, например, питается в столовой, Д. М. [Воровская] и Нинка пробавляются неизвестно как и чем.
Купить же что-либо можно лишь за невероятные цены: сахар - 100 руб. ф[унт], хлеб - 20 руб. ф[унт], мука - 1200 руб. пуд и т. п. Как вообще люди живут - загадка. Красины тоже зябнут все и едят плохо. Масла совсем нет, и еще от меня они немного его получают, я же получаю временами из Вологды от Ивана Адамовича Самнера. Положение русских больших городов теперь почти как осажденной крепости, деревня же живет в общем, пожалуй, как никогда! У мужика бумажных денег накопилось без счету, хлеб и все продукты есть, самые необходимое он за дорогую цену всегда найдет, городу же ничего не продает иначе как по сумасшедшим сверхспекулянтским ценам. Главная причина всей этой разрухи - продолжающаяся война и изоляция от всего внешнего мира.
Война - ведь, как-никак, не менее 1 1/2 миллиона человек отвлечены от труда и превращены в дармоедов - высасывает из страны последние соки, металл, ткани, кожу, продовольствие- все это в первую голову идет на снабжение армии, транспорта; жел[езные] дороги заняты воинскими перевозками, не оставляющими почти ничего для снабжения оставленного населения. Работы всех фабрик и заводов, транспорт и заготовка топлива не идут из-за недостатка продовольствия и невозможности его подвезти. Расстройство одной стороны экономической жизни парализует работу другой, получается порочный круг, и все катится под гору.
В предшествующие годы разруха не так сказывалась, ибо всюду были еще запасы, да и внутренняя война не захватывала еще стольких областей. Многие заводы, также трамваи уже остановились. Волжский флот также будет стоять: дров нет и 15% против самой крайней потребности.
Заготовка идет плохо: нет хлеба для рабочих и овса для лошадей. Я с ужасом думаю о будущей зиме. Если не случится чуда, вроде всеобщего мира, и не откроется еще в мае-июне возможность вывоза нефти из Баку или хотя бы Грозного, то вся Россия осуждена на замерзание и голод, ибо дровами мы не сможем обеспечить фабрики и заводы, но и железные дороги, а стало быть, и подвоза хлеба, топлива, сырья. Размеры и формы бедствий сейчас трудно себе представить. Но и в Европе неизвестно еще, что будет. Германия еще только вступает в революцию, сейчас находится в фазе, соответствующей нашему июлю 1917 года, а уже борьба идет много более кровавая, жестокая, и расстройство всего экономического аппарата доходит уже до прекращения транспорта, сидения целых городов впотьмах и т. п. Все основания думать, что и другие страны, принимавшие участие в войне, не избегнут глубочайших потрясений, не исключая победителей, которых в этой войне, в сущности, нету, м[ожет] б[ыть], за исключением Америки. Кто бы мог думать, что баварцы, пивные баварцы учредят у себя в Мюнхене советское правительство190 и додумаются до столь большевистских методов, как взятие 30 заложников из буржуазии. Если бы я год назад что-либо подобное сказал Герцу, он, конечно, счел бы меня сумасшедшим, да я и сам этого не думал. Поистине гениальную прозорливость проявил Ленин, увидавший события за 2-3 года раньше, чем кто-либо. Его уверенность в неизбежности подобного же развития для остальной Европы - также лишний аргумент в пользу высказанного.
Вот видишь, мой дружочек, какие дела и как мало надежды в близком будущем не только на спокойную тут жизнь, но и на возможность вообще самого элементарного существования. Подумай, если зима 1919/1920 года должна быть прожита в нетопленных домах, без света, на голодном пайке или без всякого пайка, то можно ли обрекать ребят и тебя на такое существование? Сам я все-таки в привилегированных условиях, наконец, я один, и уж в самом крайнем случае, если дело дойдет до полного развала и просто уничтожения городов, а на некоторое время, может, даже вообще всякой государственности, то я смогу как-нибудь спастись, всем же нам вместе это будет невозможно. Последнее имеет полную силу и для такого случая, если бы пришлось считаться с неблагоприятным оборотом и исходом войны. Хотя вся моя работа на виду у всех, и я не думаю, чтобы кто бы то ни было лично мне мог сделать какой-нибудь упрек, напротив, сотни и тысячи людей даже из противоположного лагеря помянут меня добром при всяких обстоятельствах, но если дело дойдет до перемены режима, несколько недель и даже несколько месяцев могут оказаться очень неопределенными, и никакие гарантии (вроде, например, того, о чем тебе будет говорить податель этого письма) не будут действительными. Во всяком случае я не настолько наивен, чтобы на них полагаться, и знаю, что в таких обстоятельствах надо надеяться прежде всего и даже исключительно на самого себя, а тут опять быть одному - значит иметь все шансы на удачу, если же попасть в такое положение сам-пятым или седьмым, то, наверное, не унесешь ног. Уверен, что если ты видела Классона, то он все это подтвердил тебе в полной мере. Конечно, ни вам, ни мне от этого не легче, но что же делать, мой родимый, когда человечество попало в такое бедствие? И судьбы отдельных лиц, семей и даже народов уподобляются щепке в бурном водовороте. Пока вы отсиживаетесь в Скандинавии - у нас наибольшие шансы выйти благоприятно из этой передряги, вырастить девочек и, может быть, сравнительно спокойно доживать дни. Действуя же без разумения, только по непосредственному влечению, не рассчитывая и [не] учитывая pro и contra191, мы рискуем просто гибелью, в физическом смысле. Вон у Анны Кугушевой муж умер просто от физического истощения, от недоедания, а сколько детей гибнет и погибнет еще от болезней!!
Письмо это передаст тебе, милый мой Любан, мой большой приятель граф де Сан-Совер, бывший всю войну представителем в России французского Круппа192 - Шнейдер-Крезо193 - человек с большим весом и влиянием и за пределами ближайшей своей деловой сферы. Он очень любезный и обязательный человек и обещал мне устроить возможность навестить вас. Сколько я понимаю, со стороны шведского правительства не будет препятствий, но главное - разрешение финляндцев на проезд туда и обратно, и тут хорошо было бы получить официальную бумажку. Если ты сама испытываешь какие-либо утеснения там, то Mr. Saint-Sauveur любезно выразил готовность переговорить с кем надо, и тебя, несомненно, оставят в покое. Дальше, мне приходит в голову следующее: не воспользоваться ли дружеским содействием Сен-Совера тебе для перемены местожительства и с лета переехать в Норвегию, где климат, несомненно, лучше? Переезду вашему во Францию я мало сочувствую: 1) это слишком далеко, а я твердо надеюсь на скорое восстановление сношений со Скандинавией, и я тогда смогу 1-2 раза в год у вас бывать, и 2) я не поручусь, что французам не придется пережить у себя октябрьских и всяких иных дней, в Скандинавии же, как и вообще в маленьких странах севера, меньше вероятности стать участниками такой передряги. Обдумай это, мой родной Любченышек, может быть, ты переедешь в Норвегию, в Христианию или около. Все-таки климат там несравненно легче, а люди ведь везде те же. Наконец, последняя просьба в связи с Сан-Совером: я столько раз пользовался его гостеприимством, что будет более чем справедливо, если ты накормишь его хорошим обедом, но со всеми онерами194, так, чтобы он получил представление, как когда-то кормили своих гостей россияне, да еще имевшие обширную родню.
Девчата должны показать ему что m-lle Ridon195 не совсем безуспешно вбивала в их головы французскую грамоту: пусть помогают мамане занимать гостя разговорами (в подмогу можешь взять еще и Семчевского, который его знает). Пригласи тоже едущую с ним С. А. Волконскую196, в доме которой он жил и у которой я раз тоже был приглашен на обед. По части финляндского разрешения Сан-Совер мог бы действовать через Брунстрема, у которого хорошие связи. Меня же извести о результатах через какого-нибудь курьера, или пусть финл[яндское] правит[ельство] пришлет разрешение через своих торговых представителей в Питере, которые ведут с нами кое-какие если еще не дела, то переговоры и, конечно, смогут меня найти.
Имея такое разрешение, мне только останется как-нибудь выкроить тут 3 недели времени на поездку к вам. Когда это будет можно, еще не знаю, но уж как-нибудь я ухитрюсь это сделать, несмотря на все дела. А дел, конечно, у меня не убавляется. Правда, сейчас я работаю много регулярнее и лучше, чем раньше, имеется целый большой аппарат, есть и помощники, так что машинка функционирует более правильно и мое время распределяется регулярно. Но возникают и новые задачи. В частности, с транспортом сейчас так плохо, что меня уже давно уговаривают за него взяться, и, в частности, даже Гермаша стоит за то, чтобы я взялся за комиссариат путей сообщения и подтянул несколько железные дороги. Не знаю еще, как это будет, но не удивляйся особенно, если до тебя дойдут слухи о таком моем назначении. Положение здесь сейчас таково, что никто не в праве отказываться от работы, которую он может сделать. А что в смысле организации, привлечения новых сил, введения порядка, дисциплины я кое-что могу сделать, последние полгода это показали. Инженеры со мной работать пойдут, некоторые из товарищей-рабочих первое время будут, может быть, несколько коситься, но мы и с ними поладим, где убеждением, а где и некоторым нажимом, по-старобольшевистски.
Чувствую я себя великолепно, нимало не устаю и в смыслах душевного равновесия и сознания, что делаешь все что можешь и делаешь не худо, я, пожалуй, еще ни на одном из многочисленных своих мест и амплуа так хорошо и покойно себя не чувствовал, как сейчас. Питаюсь я весьма удовлетворительно, все у меня есть. Обносился насчет белья, но вчера достал каких-то карточек (комиссарским делом!) и, вероятно, не сегодня-завтра прикуплю, что надо. Нина живет тоже ничего себе. От Володи вчера была телеграмма из Минска: просил разрешения Любе служить в одном отделе с ним, на что я, конечно, дал согласие. (Он служит в военно-продовольственных комиссиях, которые мне подчинены, почему и разрешения от меня требуется). Уверен, что ему там живется не плохо; город небольшой, там и еда, и дрова есть, это сейчас главное. Ну, пока до свидания, христовый ты мой, родной, Любонаша! Соскучился я по твоим ясным глазкам. Да и жаль мне тебя, бедняжку, хотел бы сюда взять, а вот нельзя.
Целую крепко.

33
18 мая 1919 года. Москва
Милый мой, родимый Любченышек и дорогие мои детки! Опять представляется случй вам послать письмо, и я спешу им воспользоваться. От вас с этой оказией ничего не получилось, но это, положим, и не удивительно, если принять во внимание способы сообщения. Я все-таки очень прошу и маму и девочек внимательно следить за случаями, с которыми можно отправлять письма. Думаю, что вы могли бы приспособить к этому делу Ад[ама] Ив[ановича] и Я[кова] П[етровича], ведь едва ли они слишком перегружены делами. Теперь вы ведь уже, наверное, уехали из Стокгольма и надо письма посылать кому-либо из оставшихся там и просить следить за предоставляющимися возможностями. Нина тоже очень грустит при каждом пустом приезде кого-либо из Швеции, а таких приездов было порядочно.
Ну, прежде всего о делах.
1. Ваш летний адрес? А то ведь, приехав невзначай в Швецию, даже не буду знать, где вас разыскивать.
2. По поводу денег делается распоряжение о их выплате одному из лиц, везущих это письмо, именно адвокату Helberg'у197, и я надеюсь, он в точности выполнит поручение. Некоторое затруднение может выйти лишь из-за вашего отъезда, но деньги надо получить без промедления, и я прошу маманичку даже специально съездить за этим в Стокгольм, конечно, если нельзя будет обойтись при помощи заочной доверенности. Во всяком случае не откладывай этого дела и получи деньги теперь же. Что с ними делать, это тебе там, конечно, виднее, отсюда же советовать что-либо трудно198. Об исходе дела непременно меня извести.
3. Я уже писал тебе, что по проверке здесь счетов оказалось, что в мае прошлого года я имел [право] получить от Як[ова] Петр[овича] свыше 15 000 кр[он], а потому прошу тебя выдать ему против выше упомянутой суммы расписку, хранящуюся в ящике. О получении этих денег равным образом меня не забудь уведомить.
4. О возможных способах переписки и пересылки известий посоветуйся с Эд. Рейнг.: он, конечно, сможет сделать тебе полезные указания, и по всему тому, что мне здесь пришлось для него сделать, было бы не грех, если бы он догадался предложить тебе взять на себя переправку писем.
5. В нашей квартире пока все по-старому. Нюша по-прежнему в Царском (впрочем, оно теперь называется не Царское, а Детское Село - там помещаются большие детские колонии), и пока она там, можно за квартиру не беспокоиться. Конечно, нельзя поручиться, что она все время там останется, но ведь и вообще нельзя ни за что поручиться - в такое уж мы живем время. На худой конец, кому-нибудь передам. Просится Александра Семеновна, но я не особенно пока приглашаю, может, найдется более подходящая комбинация.
6. Постарайся передать Ульману, чтобы он осведомил нас, где Классон и что с ним? Его скорейший приезд нужен, чтобы двинуть им особенно энергично пропагандируемый способ получения торфа, а без него дело тут не пойдет. Может, ты о том же попросишь и Ад[ама] Ив[ановича]? Дети Р. Э.199 здоровы, я недавно у них был: сдавал старой уже престарой няне купленную зимой доху на сохранение от моли.
7. Пиши мне, Любанаша, как ты предполагаешь дальше устраиваться, где жить лето и зиму? Приезд сюда я считал бы еще кое-как правдоподобным, если бы немедленно прекратилась внутренняя наша война и вместо взаимоистребления можно было бы заняться подвозом нефти из Баку и восстановлением копей Донецкого бассейна. Но на это надежды нет, война затягивается, может, придется потерять даже и Питер, что нас еще не очень смутило бы, но условия жизни будущую зиму не поддаются даже отдаленному представлению. В прошлом году мы еще дожигали остатки минерального топлива, а потому дров и отопления было относительно много, теперь же минерального топлива не осталось абсолютно, заготовка дров из-за продовольственных и транспортных затруднений ничтожна, и города роковым образом осуждены на замерзание в самом ужасном и непереносном смысле слова. Топлива не будет не только для отопления жилищ, но его не будет и для приготовления пищи. В замерзших домах, как это было отчасти (а тут это будет правилом) уже в эту зиму, полопаются водопроводные и клозетные трубы, и нельзя будет иметь не только ванны, но и просто стакана воды, санитарное же состояние таких жилищ можно себе представить. Ну посудите сами, мои родимые, могу ли я при таких перспективах звать вас сюда? Это было бы с моей стороны безумием. Вы скажете, ну как же ты-то сам будешь жить? Во-первых, мне как комиссару многое легче доступно, а по нашим во многом идиотским порядкам, семьи даже ответственных работников не пользуются почти никакими льготами, а затем, я все же и выносливее и сильнее всех вас. Наконец, кто знает, какой оборот примут далее события? Правда, лично моя деятельность такова, что я даже от людей иного политического лагеря постоянно получаю всякие заверения, но возможно ли все их считать за чистую монету? Потом, первое время в общей свалке разбираться не будут, наконец, самое поражение советской власти, если до этого дело дойдет (а мы думаем, что прежде, чем это случится, Антанта пойдет по стопам Венгрии)200, будет процессом отнюдь не молниеносным, а длительным, следовательно, может быть, придется менять резиденцию, переезжать из города в город и т. п. Одному все это полбеды или даже никакой беды, если же представить себе что-либо подобное при наличности целой семьи, то мне, конечно, не оставалось бы другой возможности, как оставаться с вами и смотреть, что из этого выйдет, т[о] е[сть] искушать судьбу самым неприличным и недозволительным для неглупого все-таки человека образом. Будучи один, я в определенный момент, вероятно, уже не в московский, а в харьковский, киевский или какой-нибудь еще иной период истории нахожу, что далее для моих административных талантов применения уже не имеется, и со спокойным сердцем, малым багажом и ничем ровно не стесняемый, кроме размышлений о правильном выборе маршрута, смогу посвятить все свои силы скорейшему воссоединению с рыжанами мардабрашно-катабрашными и т. п. Согласитесь, этот вариант гораздо занимательней и веселей. Ничего неправдоподобного и неосуществимого в таких предположениях нет: вспомните, например, Бражникова, а мне ведь едва ли надо будет так далеко забираться. Может быть, конечно, в течение некоторого времени не будете иметь от меня известий, но это не должно смущать, вы можете быть за меня спокойны, уж я приму все меры, чтобы обеспечить себе спокойное существование и хороший путь. Повторяю, я считаю, что события будут развиваться иначе и что мы-таки выдержим до наступления таких условий, когда воевать с нами будет уже некому, но дело может затянуться, и, что в данном случае главное, зима будет здесь во всяком случае невыносимая. Одно время можно было ждать прекращения войны ранней весной, тогда можно бы было успеть вывезти из Баку нефть. Но Антанта решила попробовать задушить нас во что бы то ни стало, и на скорое окончание этой борьбы рассчитывать еще нельзя. Это, повторяю, решает и вопрос о возможности вашего возвращения в эту еще зиму в отрицательном смысле. Сейчас началось как раз наступление на Петроград. Ведется оно малыми силами, и довольно трудно судить, что именно преследует при этом неприятель. Само по себе даже занятие Питера еще ничего особенного не означает, так как уже много месяцев Петроград ничего не дает стране, а кормить там надо свыше миллиона душ. Политически потеря, конечно, очень тяжела, но военного значения она иметь не может. Весь провиант, доставляемый туда, останется на усиление других мест. С другой стороны, для удержания города, населенного сотнями тысяч рабочих, более года отстаивавших советскую власть, потребуется немалый гарнизон, и еще вопрос, во что этот гарнизон превратится в красном, хотя и оккупированном Питере? Ведь вся эта война такова, что побеждает не тот, кто одерживает победы.
22 мая
Приходится спешно кончить, ибо шведы мои собираются уезжать.
Ровно год сегодня, родимые мои, как я распростился с вами в Стокгольме и поехал в Берлин.
Сколько времени и всяких событий и как тоскливо, что жить приходится врозь. Но ничего, други мои милые, наше от нас еще не уйдет, мы свидимся и будем жить вместе.
Вчера у меня был некий немец Альбрехт, видавший месяц назад у какой-то немки Людмилу и милого Любана, и он рассказывал мне, будто маманю так преследуют антантовские шпики, что она даже в город не решается выезжать. Неужели это так? Швед мой это отрицал, и я думаю, немец что-нибудь приврал. Неужели же через того же Брунстрема или Ашберга нельзя было бы добиться прекращения этого свинства, с которым мы достаточно уже имели дело еще в царские времена. Сан-Совер мне тоже клялся и божился навести в этом отношении порядок. Был ли он у вас? Вообще пишите, от кого и как до вас от нас доходят известия. Почти недели не проходит, чтобы я через кого-либо не посылал вам поклона или письма, но, очевидно, большинство этих любезных людей, переезжая финляндскую границу, забывают о своих обещаниях и не исполняют их. У нас ничего особенного нового нет. Володя был в Одессе, теперь в Киеве, живет, по-видимому, хорошо, прислал мне недавно 3 фунта конфет, хороших, каких мы тут уже давно не видали. Кстати, если будет okkazia, пришли мне 3 шт[уки] кальсон и затем 4-5 коробок плоских карандашиков, вставных, для моего синенького карандаша, марка A. W. Faber, HB. 65 m/m, No 9068. Это единственное, чего мне здесь недостает, да и то, собственно, потому, что нет времени и охоты добиваться карточек или разрешений и ходить по магазинам.
Красины прицеливаются переезжать на Шатурское болото, где будет строиться электрическая станция и где есть шанс не замерзнуть и не пропасть от голода. Старковы201 хотят ехать в Вольск на Волгу, где живут Емельяновы202, причем сам Базиль остается в Москве. Вы видите, все, кто еще не уехал из Москвы, стремятся это сделать, и с полным основанием, ибо зима предстоит лютая. Гермаша остается пока в Питере. О Сонечке с детьми нет никаких известий, не знаю, что с ними и как они там живут, оставшись совсем одни. Приходится быть фаталистом и спокойно ждать, что рано или поздно создастся возможность сообщения и весь этот узел развяжется. С Крымом сношения только-только налаживаются, с двумя поехавшими туда знакомыми я послал Андрею письмо Виктора и мое, но не знаю, удастся ли им доехать до Ялты.
Думал было выписать Андрея сюда, но теперь меня берет раздумье, к тому же возраст его, пожалуй, скоро будет призван. В июне-июле, если не произойдет каких-либо особых событий или перемен, я рассчитываю сам поехать на юг и тогда посещу Андрея, и там, на месте, решим, оставаться ли ему на юге или возвращаться сюда. Науки тут сейчас по-настоящему никакой не существует, условия жизни тяжелые, а на солнце и на море Андрей запасется здоровьем на всю жизнь. Я объясняю свою живучесть, выносливость и работоспособность отчасти тоже тем, что целый год прожил в Крыму в свое время. Если же Андрей там еще научится садоводству и виноделию, так это по теперешним временам больше стоит, чем окончание высшего учебного заведения. Ближайшие года пройдут под знаком "сырья", и наилучше будут оплачиваться те роды труда, которые связаны с добычей из земли продуктов и всяких материалов. Если бы вот и девчушек наших поучить огородничеству, садоводству и вообще хозяйству сельскому. Эти знания везде и всюду нужны, и с ними человек нигде не пропадет. Я мечтаю все-таки на закате дней очутиться в Крыму или где-либо на юге; близость к природе все-таки великое дело, а города в результате всей текущей перетряски загажены будут на двадцать лет. Не можешь себе представить, что в этом отношении тут делается: грязь и свинство в домах не поддаются описанию.
23 мая
Пишу письмо урывками, все некогда, а шведы завтра уезжают. Ну, мои хорошанчики, как же вы живете-то? Большие, поди, стали! Такие, что вас и не узнаешь. Маманечка милая, моя родимая, дорогая! Как же вы-то поживаете, солнышко мое. И жалко мне тебя и хотелось бы здесь тебя видеть, но я уверен, тут жить сейчас было бы абсолютно не переносно, даже не говоря о чисто внешних затруднениях с пищей, жильем, одеждой и прочим. Пишите мне побольше, как вы жили и живете, мы все здесь почти ничего не знаем. Как девочки учатся, как с языками, рисованием, игрой на рояле? Мне ведь всякая мелочь вашей жизни интересна. С вашей квартиры вы бы мне должны были прислать фотографии.
Крепко вас всех целую, мои драгоценные, маманя и дочери. Пусть мое отцовское благословение хранит вас всех четверых от всякой напасти, дурного глаза и неприятностей.
Целую Лялю и кланяюсь всем.
Еще раз обнимаю.
Любящий вас Красин
34
17 августа 1919 года. Москва
Здравствуйте родные мои Любанаша, Людмила, Катя и Люба!
Пишу вам одно из многочисленных писем со случайной оказией, без какой-либо уверенности, что оно до вас дойдет. Таких писем я посылаю вам регулярно штуки по две в месяц, интересно, сколько из них до вас доходит? По случайности, сегодня ровно год, как я приехал в московские Палестины. Время прошло и быстро и медленно - как считать: бесконечно долго, когда думаешь про вас, и довольно незаметно, если ни о чем не думаешь, а просто плывешь по течению дней. Вообще же чем дальше живешь, тем быстрее идет время, по крайней мере мне так кажется.
Как я вас не раз уже писал, чувствую я себя физически все это время хорошо, даже прямо великолепно, и вы мне в этом поверите, если я скажу, что от души хотел бы, чтобы здоровье каждой из вас было так же устойчиво и хорошо, как мое за этот год. Питаюсь я хорошо, благодаря, конечно, возможности пищу получать в казенной столовой, хотя и далеко не шикарной в кулинарном отношении, но всегда с хлебом и свежей провизией. От кулинарных же обедов мы поотвыкли, и отсутствие их не только не беда, но для моего желудка даже очевидное благо. По части сахара и чая я лично еще не садился на мель, но большинство москвичей чаю уже не имеют и пьют вместо него под тем же названием поджаренную рожь, морковь, липовый цвет и даже брусничный лист. Чай стоит сейчас 800 руб., сахар 200 руб. за фунт, но и за эту цену не всегда можно их иметь. Работаю я за последнее время гораздо меньше, чем прежде, отчасти потому, что уже имею штат сотрудников, со мной сработавшихся, отчасти вследствие перераспределения функций. Взявшись за пути сообщения203, кое от чего разгрузился, и в общем получился выигрыш. С этой стороны за меня тоже не беспокойтесь.
Я уже писал вам многократно, что Андрюша наш нашелся, или, вернее, и не думал теряться, а просто жил себе вполне благополучно в Магараче. 4 июня к нему уехала Нина с намерением остаться там на зиму (она получила из Симферополя приглашение от барышень, с которыми жила в 1917 зимою на Петроградской стороне). Хотя я из Крыма от нее письма еще не успел получить, но знаю, что она доехала благополучно, да и в сегодняшнем письме Володи это подтверждается. Мне без Нины тут будет скучнее, она иногда приходила ко мне поныть вроде мамани, но все же я рад, что она уехала, так как грядущая зима в Москве, почти лишенной топлива, для обыкновенных смертных будет непереносна. Самому себе на крайний случай я присмотрел угол у Классона на станции. Нину я с собой не смог бы взять. Как Москва проживет эту зиму, для меня загадка. Володя до последнего времени работал на Украине, в Виннице, по продовольствию, но теперь, вероятно, уедет оттуда, куда - еще не знаю.
Как ни тяжко жить без вас, а все-таки я чуть не ежедневно благословляю судьбу, что вас тут нет, глядя на жизнь людей и те трудности, с которыми приходится бороться.
Жизнь из старой колеи выбилась бесповоротно, а новых путей еще не нашла, да и трудно их найти в обстановке войны и опустошения последних пяти лет.
Только теперь в полной мере начинает сказываться результат того простого обстоятельства, что три года большой войны и два года революции миллионы людей не только ничего не производили, но, напротив, все силы техники и хозяйства, всю свою изобретательность употребляли на истребление десятилетиями произведенных ценностей.
Война окончилась, моря стали снова свободны, но даже самые богатые народы ощущают недостаток в самом элементарном сырье, нет кожи, нет хлеба, нет, наконец, самих людей - миллионы погублены и не встанут никогда. У нас положение тяжелее, чем где-либо, уже по одному тому, что мы не можем кончить войну, войну с фронтом свыше 10 000 верст, какого еще не имел ни один народ - ни при одной из войн с тех пор, как вообще стоит свет.
Страна и без того истощена и измучена, война же пожирает все: продовольствие, топливо, ткани, металл, наконец, рабочую силу. Надо еще удивляться, как при таких условиях мы держимся, и совсем не удивительно, что жизнь наша во многом напоминает осажденную крепость, ибо так оно и есть на самом деле, ибо мы осаждены и окружены со всех сторон. Тем не менее войну мы ведем, и есть все основания надеяться, что мы ее выиграем, как ни велико неравенство сил. Громадное пространство и земледельческий характер страны приходят тут нам на помощь. Как бы ни повернулись обстоятельства, пока я один, я всегда смогу найти выход, если же вы были бы здесь, то в случае неблагоприятных событий мы были бы связаны. Жить здесь при теперешней голодовке сколько-нибудь сносно - надо не меньше 30 000 в месяц, да и тут нельзя поручиться, что в доме не лопнут трубы и весь дом не замерзнет, как и было в минувшую зиму со многими. Пока я один, я могу в случае надобности последовать примеру Бражникова, будучи в то же время спокоен за вас.
От вас я не имел известий с мая месяца, да и то не непосредственно, а только Н. И. Линд[бром] передал мне, что видел маманю у Иосифа Петровича [Гольденберга] в Стокгольме и что вы на лето собираетесь в Фальстербо. Приехавший на днях из Берлина Классон тоже ничего не мог про вас рассказать. Меня несколько беспокоит, правда, неопределенное заявление Классона о денежных затруднениях. Мне казалось, что оставленного Вацлавом Вацлавовичем [Воровским] должно было хватить не менее как на 8-10 месяцев. Не понимаю, в чем тут дело.
От Сонечки было недавно письмо. Пока тоже не жалуется. Кисловодском довольна, хотя ванны девочке запретили. Остается солнце и лечение воздухом. Сонечка продолжает служить в городской управе. Вообще говоря, они отлично сделали, уехав на Кавказ вовремя: на Удельной жить было бы невыносимо трудно, а что еще будет зимой. Дрова в городе уже доходят до 60 рублей сажень.
Ну, пока, иду спать. Целую вас всех поочередно и всех вместе, милые мои, золотые, бриллиантовые, ненаглядные мои. Вся радость моя в вас, мои любимые! Храни вас бог, будьте там веселы, благополучны, здоровы, тогда и я здесь буду хорошо себя чувствовать. На сон грядущий читаю "Правду", но обычно уже на 1-й странице засыпаю. Сплю пока хорошо: стало холоднее и мухи исчезли.
Пока прощайте.

35
18 сентября 1919 года
Милые мои, бесценные, дорогие маманя и девочки!
Пользуюсь случаем послать вам эти несколько строк из Пскова, где я третий день по случаю начавшихся было мирных переговоров с Эстонией. Переговоры пока оборвались до присоединения к ним других прибалтийских стран204. Выйдет ли изо всего этого что-либо, сказать трудно.
Ну, мои родные, я жив и здоров и чувствую себя хорошо. Скучаю по вас, но не теряю надежды свидеться. Недавно в Москву вернулся Володя. Он прекрасно выглядит, работает по продовольственному делу и живет вообще хорошо. От Нины и от Андрюшки известий нет с июня, но, я полагаю, им живется тоже неплохо. От вас я имел письмо от начала августа, вот рад-то был!
Крепко вас всех целую и обнимаю. Будьте все здоровы, берегите маму, учитесь, не забрасывайте языков и музыки. Обо мне не тревожьтесь и не беспокойтесь. Не верьте всякому вздору, который печатают газеты. Крепко вас целую и обнимаю.
Ваш папаня и Красин

36
25 октября 1919 года
Родные мои, милые Любаша, Людмила, Катя и Люба! Пишу на тонкой бумаге, ибо это письмо должно до вас идти воздушной почтой, на аэроплане. Вот, други милые, до чего мы дожили, что только при помощи аэроплана и удается вам послать о себе весточку. Гг[оспода] руководители "Лиги Наций"205 так боятся большевистской заразы, что даже писем не хотят из России пропускать, и нам приходится идти на необычные способы.
Я только вчера вернулся из Питера, куда ездил 17 октября - как раз день когда белые, взяв Гатчину и Красное Село, угрожали Детскому Селу (так теперь называется Царское) и самому Питеру. 18 октября в Питере настроение было довольно неважное: наши войска отступили, белые же, хорошо вооруженные, с танками и сильной артиллерией продвинулись вперед206. В воскресенье, 19-го, положение еще ухудшилось, мы потеряли Павловск и Детское Село и создалась угроза самой Николаевской дороге207, которая могла быть перерезана в Тосно или в Колпине. Ораниенбаум, Петергоф, Стрельна, Лигово были еще в наших руках, но броневой поезд наш сражался уже на Средней Рогатке и при новом нажиме пришлось бы отступать на линию Приморской ветки, т[о] е[сть] перенести борьбу почти что на улицы города. Приказ и был дан такой - не сдавать Питера, вести бои на улицах города, в крайнем случае отступать на правый берег Невы, и, разводя мосты, обороняться там до прихода подкреплений. Подкрепления тем временем подтягивались успешно, и со вторника 21-го наши перешли в наступление от Колпина, ударив неприятелю в правый фланг. Наши силы все время были более значительны, чем у белых, но наша слабая сторона - вялое и неумелое командование: своих офицеров нет или почти нет, а кадровые офицеры душой если не на стороне белых, то, во всяком роде, не очень-то склонны особенно распинаться за Советскую Россию и большой инициативы не проявляют. Солдаты устали изрядно и дерутся хорошо лишь при условии руководства, без этого же превращаются в стадо овец, шарахаются при каждой световой ракете. Как только эта масса получает хоть малое руководство и командование берет на себя инициативу - люди идут и дерутся хоть куда. Вообще, вся наша война идет так, что пока мы не получим хорошего подзатыльника, мы деремся вяло, но когда положение сделается опасным, - напрягут силы и, так как их у нас в общем больше, - глядишь, и есть успех. Так было и на этот раз с Питером. У вас, вероятно, уже были телеграммы о падении Питера, а в действительности до этого не дошло, Павловск и Царское уже взяты обратно, а если не будет какого-либо сюрприза вроде нападения Финляндии, то дело и на этот раз окончится ничем. Я в Питер приезжал по своим путейским и отчасти электрическим делам и ни в каких военных действиях участия не принимал. Пишу об этом для специального успокоения милой нашей мамани, которая уже не преминула сделать сердобольную мину и, может быть, даже попричитала немного. В день моего приезда в Питер я еще успел спосылать Нюшу в Детское, и она вывезла мне некоторые нужные вещи из нашей квартиры. Сама Нюша служит сейчас у Сименс-Шуккерта в правлении у Гермаши, в Царском же в нашу квартиру поселили инженера сименсовского же, Прехта, родом датчанина, - очень добропорядочная семья, и, если сейчас при обстреле дом наш не сгорел, то, вероятно, все наши вещи останутся в целости. Вывозить сейчас оттуда имущество, во-первых, невозможно за полным отсутствием перевозочных возможностей, а во 2-х, куда же вывозить - всюду одно и то же.
Нюша побыла в Детском всего несколько часов, а на другой день туда пожаловали белые. Вместе с ней ездил туда же за вещами известный вам Ломоносов208. Он сейчас работает частью в моем комиссариате, частью же в других учреждениях. Гермаша был в Питере, хотя собирался по делам в Москву, и приехал сюда вчера вместе со мной.
Ну, я живу здесь по-прежнему, работаю в общем много меньше, так как снабжением не занимаюсь, здоровье мое в прекрасном положении, и Гриша, у которого я был в этот приезд и которому по обыкновению показывался, нашел мое сердце и артерии в лучшем положении, чем прежде. Словом, я был бы рад знать, что вы, и в частности маманя, в отношении здоровья находитесь по крайней мере не в худшем состоянии. Таубманы, как и все, живут плохо: денег никаких не хватает, продовольствия нет, а что будет зимой, и подумать страшно. В прошлом году еще были кое-какие запасы, был еще каменный уголь и частью нефть, теперь все это дочиста израсходовано, а заготовка дров из-за войны, отсутствия фуража и продовольствия не дала и десятой доли того, что нужно для удовлетворения самых насущных потребностей. Не только не хватает топлива, но есть основательные опасения, что, может быть, не удастся даже обеспечить снабжение топливом кухонных печей. Можете себе представить, что это будет за жизнь. В большинстве домов, вероятно, полопаются трубы не только отопления, но и канализации, а это создаст невозможные санитарные условия. Так уже было в прошлую зиму в ряде домов, в эту же зиму это станет общим явлением. Когда я думаю о всех предстоящих бедствиях, я каждый раз благословляю судьбу, позволившую мне уберечь вас, родные мои, от всех этих страданий. Вы скажете, а как же ты-то будешь жить, но мне одному много легче, я в крайнем случае поселюсь у Классона на станции, либо даже в свой салон-вагон перееду, всем же нам спасаться было бы много труднее. Ни о каком сколько-нибудь правильном домашнем хозяйстве не может быть и речи, а во многих отношениях мы ежедневно оказываемся в положении Робинзона на необитаемом острове209.
Вы, конечно, уже знаете, что ни Нины, ни Андрюши здесь нет. Я надеюсь, что на юге им легче будет прожить зиму, чем здесь. Писем от них, понятно, никаких мы здесь не получаем. Что касается Володи, то он сам вам напишет, если конечно по лени не захалатит дело.
Если военное положение будет развиваться как мы предполагаем - мирные переговоры неизбежны. Дальнейшая затяжка войны вряд ли выгодна даже нашим настоящим врагам, и если до зимы Деникину210 не удастся нас добить (а вряд ли ему это удастся), то, пожалуй, Англия поймет, что в ее собственных интересах попытаться справиться с большевизмом в экономической области на почве некоторых ограниченных, но мирных сношений. И, может быть, этот план одоления Советской России имел бы больше шансов на успех, чем двухлетние безумные попытки военного завоевания. Словом, милый мой Любан, - куражу! Не унывай и надейся: все еще будет хорошо. Не век же будут бури, пристанет когда-нибудь к тихой пристани и наша ладья.
В одном из писем ты упоминаешь о переезде в Германию. Я уже писал, что пока считал бы это преждевременным, по крайней мере пока я сам не побываю в Германии. Вообще такой переезд я считал бы полезным, особенно ввиду интересов девочек, которые могли бы в Германии большему научиться, чем в Швеции. Но, с другой стороны, Германия еще не дошла до конца своих злоключений, и неизвестно еще, что и как там может в ближайшие месяцы измениться. Пока лучше подождать. Получила ли ты все от Helberg'а? Если нет, стребуй с него все, что тебе полагается, ибо деньги у него непременно должны быть. Хорошо бы также, если бы ты смогла снестись с Леонидочкой и попросить его перевести оставшиеся у него суммы, следуемые мне от Барона. Сколько именно, ты можешь увидеть из бумаги (описи, оставленные мною при отъезде в твоем сейфе).
Получила ли ты 15 000 к[рон] от Як[ова] П[етровича]? Если нет, сделай и это, выдай ему расписку от мая 1918 [года], которую найдешь там же. Постарайся написать мне коротенько обо всем этом, а то я напоминаю об этих вещах чуть ли не в каждом письме.
Не забудь также написать мне адрес вашей квартиры. Мало ли какие могут быть случаи, я бы его хотел знать.
Ну пока, прощай, родной мой Любченышек. Целую тебя крепко-крепко, также и девочек.
Воображаю, как они все выросли и какие стали красавицы. Жду от тебя и от них писем. Пишите, очень ли вас угнетает всякая черная сотня. Крепитесь, други мои милые, пошлости людской ведь нет конца-краю, и если раз навсегда научиться ее презирать, то уже вам никто ничего не сделает.
Не тоскуйте обо мне очень. Еще раз, детки прошу беречь и холить маманю.
Крепко-крепко всех обнимаю и целую. То же и Лялю.
Ваш Папаня и Красин

37
13 ноября 1919 года. Москва
Родная моя, любимая маманя и золотые мои девочки!
Я дней десять назад послал вам письмо, а завтра едет в Юрьев211, а может быть и далее, Литвинов212, и я с ним посылаю это письмо. От вас имел прямые вести от начала августа, но на днях сюда прилетит аэроплан из Берлина, и живущий в Берлине мой торговый представитель писал мне 14 октября, что он от Helberg'а знает о вас и что у вас все в порядке. Этот мой берлинский знакомый называется Victor Kopp213, Fasanenstr[asse], 27. Berlin. Я очень вас прошу не реже одного раза в месяц присылать ему письма для меня, и, может быть, он в состоянии будет их пересылать, да и от него вы обо мне можете иметь известия. Victor Kopp - мой давний знакомый с 1905 года, и во всяком случае это один из путей сношения со мной. Второе дело: если Литвинову удастся доехать до Дании, то он должен дать приказ Helberg'у о дальнейшей выплате вам денег с 1 января 1920 еще на полгода в том же размере. Если же Литвинов до Дании не доедет, то Helberg все равно получит каким-либо другим путем такой же приказ, и ты, маманичка, родная, стребуй с него следуемые деньги. Средства у него должны быть независимо ни от каких продаж льна и проч[его]. Сам я в Юрьев пока не еду, так как это еще не мирные переговоры, а лишь об обмене пленными и заложниками. Но, весьма возможно, через неделю - или как - начнутся мирные переговоры, и тогда я, по всей вероятности, поеду в Юрьев во главе делегации214 и надеюсь оттуда иметь возможность снестись с вами хоть по телеграфу.
Вы, верно, уже читали в шведских газетах о взятии белыми Петрограда. Я как раз в самые тревожные дни был в Питере и посылал Нюшу за кое-какими вещами в Детское за 2 дня до занятия его белыми. У нас в квартире там живет инженер Прехт (сименсовский), датчанин с семьей. Я еще не имею известий, но, по всей вероятности, дом наш не сгорел и все, вероятно, в порядке: живые люди в квартире все время были. Нюша поступила на службу в правление Сименс-Шуккерта через Гермашу, чему я очень рад: девица она прямо идеальной честности и лучше за всем нашим добром смотреть и ходить было бы просто невозможно.
Третьего дня Володя с Любой уехали по железной дороге в Самару и, может быть, дальше до Уфы, на службу по продовольственному комиссариату. Это лучше, чем зябнуть и полуголодать в Москве, как все здесь обыкновенные смертные принуждены делать. От Нины и Андрея, понятно, мы никаких известий не имеем с лета, но слух есть, в тех краях живется неплохо, во всяком случае теплее и сытнее, чем на нашем севере, по нынешним временам это уже много... Пока прощайте.

38
25 ноября 1919 года. Москва
Родной мой Любан, милые дочери мои, золотые мои девочки!
Пользуюсь случаем послать вам несколько строк с одним шведом, едущим в Стокгольм. Правда, на днях уехал туда Литвинов, и вы, конечно, знаете от него обо мне. Я здоров и благополучен, живу по-прежнему, весь день за работой, время идет незаметно. Скучно очень без вас, но надо, други милые, терпеть и ждать. Приходится человечеству расплачиваться за эту братоубийственную войну, и путь к новой лучшей жизни лежит через многие трудные и опасные места. Подумайте только, что делается в Германии. Там нет семьи, где не было бы убитых или искалеченных, и за что и к чему, чего достигли? Невесело и у победителей, я думаю. Утешаться приходится лишь тем, что все-таки главные ужасы позади и медленно, но начнется улучшение.
России тоже трудна будет эта зима. Главная беда - мало топлива, да и с продовольствием неважно. Хлеба на местах много, и даже научились его от мужика добывать, где добром, а где и понуждением, но распределение и транспорт из-за полного расстройства железных дорог очень страдают.
У меня в "Метрополе" довольно холодно, и я решил переехать к знакомым Гуковского на Малом Знаменском, рядом с музеем. Этот швед - двоюродный брат или кузен хозяйки, и я сегодня вечером, переехав на квартиру, узнал, что он едет в Стокг[ольм]. Пишу это письмо. Здесь дрова имеются до января. Если же и здесь будет холодно (по израсходовании дров), то я переселюсь на станцию к Классону, где тепло во всяком случае обеспечено. По части еды я устроен очень хорошо, и если не так вкусно ем, как вы, то наверно хлеба и масла имею больше, чем вы в Швеции. Ем 3 раза: завтрак, обед и ужин и раза 2, а то и 3 пью чай. Квартиру в "Метрополе" оставляю за собой на случай улучшения с дровами и просто как хорошую квартиру. На станции моей находиться неудобно из-за расстояния: на автомобиль не всегда можно рассчитывать, ездим не на бензине, а на спирту, да и того мало.
У дяди Геры пока тоже тепло. Сам он недели 2 назад приехал из Питера и заболел испанкой215, причем у него образовалась опухоль в паховой области величиной с кулак. Вчера сделали ему операцию, выпустили гной, доктора находят, что все идет хорошо, но эта испанская болезнь протекает в страшно изменчивых и иногда коварных формах. Катя тоже хворала, но поправилась. Наташа поступила в Высшее техническое училище216, а Аня в Петровскую академию217. Обе, значит, студентки. Митя218 ростом выше меня, а по убеждениям большевик. Это его Авель заразил. Нинетта забегает ко мне время от времени. Имеет цветущий вид и пока, кажется, никуда не собирается ехать. От Андрея и Сонечки никаких вестей нет.
Я вам не раз писал о предстоящей здесь тяжелой зиме. Она наступила этот год гораздо раньше прежнего, и в 9/10 московских домов температура уже сейчас 3-4 градуса. Что будет с наступлением настоящих морозов, угадать нетрудно. Дров нет, и нет уверенности даже, хватит ли их на приготовление пищи. Ежедневно я благословляю судьбу, что вам не приходится переносить или хотя бы видеть только все эти бедствия, которым несчастные обитатели городов подвергаются из-за отсутствия дров, одежды, обуви и плохого питания. Собственная сытость и тепло наполовину устраивают, когда тут рядом на каждом шагу видишь такие лишения и нужду.
Да, расплата за войну только теперь начинает приходить, и, судя по известиям из Западной Европы, везде эта зима будет тяжелой. Как-то вы там, ненаглядные мои, устроились на зиму, теплая ли у вас квартира, есть ли топливо? Пишите мне обо всем этом, а то я иногда беспокоюсь.
За меня вы не тревожьтесь. Я лично ни в чем не нуждаюсь, единственное мое лишение - недостача невыразимых219 - удалось устранить недавно приобретением целой 1/2 дюжины, не считая теплых вязаных, сохранившихся у меня еще от прежних времен. Теплое белье и даже маманины нарукавники и набрюшник у меня в полной сохранности (хотя и без употребления, так как левого плеча я еще не успел застудить, да и "почка" моя еще не болит, не сглазить бы).
Я уже писал, что Гриша Таубман смотрел меня 20 октября в Питере и нашел мое состояние чуть ли не лучше, чем когда-либо! Питаюсь я вполне сносно, а живу в теплой комнате. Даже присланную вами мне кожаную куртку надеваю не часто, лишь когда иду куда-либо, где нет отопления. На разгар же зимы у меня припасены меховая кожаная куртка (на козле), валенки и хорошая теплая доха. Это не то что ваш, маманичка, знаменитый "крот" - ветром подбитый. Публика обнищала и опростилась до крайности. Ходят как хитровцы220, и особенно ударяет этот кризис по интеллигенции и почти уже целиком вымершему дворянству, чиновничеству, пансионерам и т. п. На улицах люди идут нагруженные мешками с картошкой, мукой и всякой вообще кладью. Извозчик за конец стоит 200-250 руб., да и лошадей в живых мало осталось. Поэтому на каждом шагу дамы и старухи в костюмах, бывших некогда изысканными, на ручных саночках волокут домашний скарб или мешки со снедью. Но многие и изловчаются тоже: пекут, например, пироги или шьют из всяких остатков туфли и проч[ее] и продают на Сухаревке221. Таким промыслом, говорят, легко заработать 20-30 тысяч в месяц. Оплачивает все это деревня, в которой деньги отмериваются не счетом, а прямо по весу. Деревня живет в среднем лучше, чем она когда-либо жила, города же за отсутствием топлива не могут почти ничего производить для обмена на продукты деревни, все съедает война.
Военные дела сейчас сильно поправились, и, пожалуй, не будет большой утопией надеяться на открытие еще этой зимой мирных переговоров не только с разными чухнами222, но и с Антантой. Тогда мне почти наверно удастся попасть за границу, и я надеюсь с вами так или иначе свидеться.
Как-либо иначе попасть за границу я пока не имею возможности, да и неблагоразумно было бы искушать судьбу. И у нас еще не вполне безопасно путешествовать обыкновенному обывателю, но в Эстляндии, Литве, Латвии, Польше, Украине такая анархия, что людей прямо раздевают и грабят чуть ни среди бела дня. Поэтому, други милые, надо пока ждать и терпеть, пока обстоятельства не изменятся к лучшему. Я твердо надеюсь, ждать остается уже не очень долго, и вас всех усиленно прошу, берегите милую нашу маманю, да и сами не хворайте, чтобы папаня всех вас нашел в добром здоровье. Пришлите мне ваши фотографии. Я тоже собираюсь все сняться, да времени как-то нет. Работы у меня хотя и достаточно, но много убавилось против прежнего, так как снабжением армии я теперь не заведую223. И вообще нет такой нервности и спешки, и люди уже подобрались, и организация более или менее установилась. Если бы вас сюда, да иметь уверенность в сколько-нибудь сносной квартире и еде - я чувствовал бы себя совсем счастливым человеком. Работа теперешняя мне дает немалое удовлетворение, и за малыми исключениями идет она в очень благожелательной атмосфере, а это много значит, особенно если сравнить с 1914-1917 годами, когда вся работа проходила в атмосфере этой классовой ненависти и вражды.
Ну вот, мои миленькие, пора мне и кончать. Девчаны мои родные, пишите мне, как вы живете, чему учитесь, очень ли вас обижают? Крепитесь, ребятишки, не падайте духом и помогайте друг другу. Мы тут ведем большое мировое дело, и не тому отребью, что засело по заграницам, судить большевиков. Скоро это ясно будет всему свету. А сами вы, подрастете - тоже увидите, в чем дело. Ты, моя родная Любанаша, тоже не огорчайся разными инцидентами и помни, если я вас сюда не выписываю, то только в ваших же интересах. Тебе тут сейчас жить было бы просто не под силу. Это тебе Дора Моисеевна подтвердит. И она и В. В. [Воровский] изрядно скисли от здешней обстановки, и только Нинка у них молодцом. Вообще, замечательная вещь, молодое поколение держится, и даже по внешности тяжелые условия на них как-то не отражаются. Мы, например, с Гермашей изрядно постарели, Катя стала совсем старухой выглядеть, а Наташа, Аня, Митя, даже Володя выглядят совсем как в нормальное время. То же, например, с Вашковым, который был у меня сегодня. Своих держит на заводе в Кольчугине, не решаясь их брать в М[оскву]. Анна Алекс[еевна] за все время, что я здесь, ни разу не была в Москве, езда по железной дороге даже за 200-300 верст - почти невозможная мука, и без крайней нужды никто не ездит. Дядя Боря только что вернулся из Уфы, куда ездил за продуктами для своего учреждения. Ну уж натерпелся и навидался видов! Взбаламутилась матушка-Русь, и не скоро еще эта волна уляжется. А только чувствуется, что выйдет она из всей этой передряги обновленная, и если не детям нашим, то детям наших детей жить будет лучше и легче, чем нам. Впрочем, и на нашу жизнь жаловаться грех. Хоть и трудновато иногда, зато в какую эпоху живем и сколько уже всячины пережили!
Ну, родимый мой Любанчик, позвольте мне вас крепко-крепко обнять и поцеловать. Пишите. Целую крепко тебя, Людмила, и тебя, Катя, и тебя, милый мой Любан! То же Лялю. Привет всем. Ваш любящий Красин и папаня
Сейчас видел Бориса. Он сообщил: Маруся 2 нед[ели] назад была с Танечкой в б[ывшем] Царском. В нашей квартире все абсолютно в порядке, даже мои костюмы этими аккуратными датчанами выколачивались от моли. Жильцы пришли в ужас, думая, что это приехала маманя их выселять. Но их, конечно, успокоили и отбирать у них мебель придется, вероятно, с постепенностью, раз они так добросовестно нам сохранили имущество.

39
5 декабря 1919 года. Юрьев
Милая моя, золотая Любашечка, солнышко мое ненаглядное! Родные мои девчушки, Людмильчик, Катабрашный, Любан мой маленький! Как я по вас соскучился и как мне вас всех хотелось бы видеть, обнять и поцеловать. Целую вечность мы не виделись, и девочек сейчас, пожалуй, не узнаешь. Ломоносов рассказывает, что Людмила еще летом выглядела 16-летней барышней. Что же это, маманя, такое? Зачем нам таких больших детей, я ведь их заводил малых, жирных, вонючих, для жмени, а тут вдруг тебе барышни, - еще, пожалуй, сконфузишься перед ними! Прямо хоть прекращай охоту! Поглядел бы на вас хоть в щелочку, хоть одним глазком.
Приехал я в Юрьев и как-то сразу ближе себя к вам почувствовал, хотя приблизился к вам всего на те же 600 верст, что и при переезде из Москвы в Петроград. По странной случайности дом нам отвели на Мельничной улице, где, кажется, жил Д. В., когда я в 1-й раз, лет 14 назад, был в Юрьеве.
Ну, родные мои, приехал я в Юрьев во главе делегации, в качестве советского посла, договариваться об условиях мира с этими "независимыми" эстонцами. Так как, однако, их "независимость" весьма призрачна, то не знаю, что из всего этого предприятия выйдет. Война Эстонию разоряет вдребезги, рабочие и крестьяне войны не хотят, никаких территориальных споров с Советской Россией нет, словом, воевать абсолютно не из-за чего, и тем не менее, как говорится, "и хочется и колется" - все время оглядываются на Англию, как бы не прогневать покровителей. Мы, со своей стороны, очень охотно пойдем на мир, но, конечно, главным условием ставим не поддерживать никаких Юденичей224, Балаховичей225 и пр[очих] генералов и разоружить их армию, дабы через пару месяцев они не устроили нам вторичного нападения на Петроград. Переговоры сегодня начались, но пока еще нельзя сказать ничего определенного об окончательном исходе. Если бы мир удалось заключить, все-таки открывалась бы кое-какая возможность хоть переписки с вами. Впрочем, я надеюсь, заключение мира повело бы дальнейшие переговоры и, может быть, еще до весны даже и Антанта додумалась бы до начала разговоров о каком-то мире. Сломить Сов[етскую] Россию силой сейчас, пожалуй, труднее, чем когда-либо, и рано или поздно все эти господа вынуждены будут перенести борьбу на почву дипломатии и экономики. В больших переговорах мне, вероятно, также придется принять участие, и уж тогда-то мы, мои родимые, с вами наверняка увидимся. Я уж мечтаю и о том, что заключение общего мира сделает необходимой большую работу за границей, а тогда и я, не теряя заработка и продолжая посильную работу, смогу еще обрести где-нибудь тихую пристань и зажить опять с тобой вместе, милый мой Любанаша, и с родными девочками.
Сию минуту принесли мне вашу телеграмму, милые мои, родные, бесценные!! Ну, как же я рад, просто аж до слез! Милые мои, голубушки, любимые, как я вас всех люблю и как я по вас истосковался. Готов прямо целовать вашу телеграмму. Ну, я рад бесконечно знать, что все вы, морданы мои милые, здоровы и благополучны. Ведь подумайте! Последнее ваше письмо у меня было еще из Фальстербо, т. е. от начала августа, а время ведь уже к Рождеству подходит. Вот я ругаю себя, что не просил вас прислать фотографии, пожалуй, сами вы не догадаетесь. Я, собираючись в Юрьев, тоже решил для вас сняться в Москве, и даже у порядочного фотографа, но, к несчастью мне не удалось ко дню отъезда добиться карточек, и я уже пришлю их как-нибудь с оказией, а м[ожет] б[ыть], попробую сняться и у кого-либо в Юрьеве, хотя фотографии тут, вероятно, довольно аховы.
Значит, продолжаю: повторяю, положение общее как будто меняется к лучшему и лично для меня тоже начинают вдали брезжить кое-какие заманчивые перспективы жизни с вами и в то же время не бездельником-эмигрантом. Работать я за эти полтора года еще больше привык, и сидеть совсем на отдыхе, пожалуй, плохо отзовется на моих красных кровяных шариках. Боюсь пророчить, но все более и более надеюсь, что и теперь мои далеко задуманные предположения реализуются так же, как в свое время в 1908 году предположения о способах и обстановке возвращения в Россию226. Значит, друзья мои, не унывать, а потерпеть еще и, может быть, уже и не так много. Главное, берегите здоровье и маманю нашу милую. В этом отношении могу похвастаться, берите пример с меня: в 20-х числах октября был в Питере (как раз когда напирал Юденич), и Гришка, освидетельствовав меня, нашел, что у меня с сердцем и склерозом дело стоит лучше, чем [в] прежние годы: вот что значит благочестивый образ жизни и советская голодовка. Нет, право, здесь в Юрьеве нас кормят на убой, и мой желудок, кажется, уже выражает склонность саботировать. Пока прощайте, мои ласковые. Крепко и по очереди всех вас целую, маманичку, Людмилу, Катю, Любу. Целую также Лялю и кланяюсь А[даму] И[вановичу], Я[кову] П[етровичу] и всем знакомым. Ваш папа и Красин

40
7 декабря 1919 года
Милая моя, родная Люба!
Стараюсь писать каждый день, хоть бы покороче, чтобы использовать пребывание в Юрьеве. Долго ли пробуду здесь, неизвестно. Все эти переговоры здесь - как будто опять одно вилянье и надувательство: люди жмутся и, видно, решать без "хозяина" ничего не могут, а "хозяин" за морем и все еще не может решить, продолжать ли драку или попробовать хоть какой-то мир. Возможно, переговоры оборвутся уже на днях, и я скоро уеду обратно, тем более, дела дома выше головы и, собственно, отъезд мой был невозможен, и, если бы не желание и надежда снестись с вами, я бы сюда не поехал. Не знаю, так ли исправно дойдут до вас мои письма, как телеграмма (первая), и боюсь не дождаться писем от вас. А вы все-гаки пишите по тому же адресу: возможно, я уеду, а наша делегация еще останется, и тогда письма мне будут досланы вслед. Пришлите также фотографии: снимись сама и детей у хорошего фотографа-художника. Я постараюсь вам тоже послать свой портрет. Очень просил бы Ад[ама] Ив[ановича] купить пленку и при помощи моего аппарата сделать со всех вас по нескольку стереоскопических снимков: они дают лучшее понятие, чем обычные фотографии.
О Володе я уже писал. Он одно время хотел переходить в Художественный театр227, но потом опять решил остаться на работе по продовольствию и уехал в Самару и, вероятно, дальше на Урал, в хлебные, мясные, масляные и даже медовые места.
А[лекса]ндра Мих[айловна] тебе очень кланяется. Она лишь осенью вернулась с юга и по виду изменилась мало. Видаюсь с ней не часто: некогда. Красины, Вашковы, Глебовы, Старковы и прочие такие люди живут все трудно из-за страшной дороговизны и недостатка питания и, что всего ужаснее, дров. Ходим мы сейчас во многих фуфайках и, у кого есть, в бурковых сапогах или валенках. Я одеваюсь настолько исправно, что у меня ни разу не было даже насморка, и только вот здесь, в Юрьеве, благодаря гнилой погоде, я его, кажется, заполучу, хотя и борюсь отчаянно полосканиями. У меня в комиссариате тепло, а на случай крайний имею соглашение с Классоном о переезде к нему, где уж абсолютное тепло. Все вообще опростились донельзя, и внешний вид теперешней Москвы и Питера, конечно, убил бы тебя своим убожеством. И наряду с этим - такое, например, явление, что театры полны, работают вовсю, есть концерты, а ночью по неосвещенным улицам Москвы сплошь и рядом видишь одиноких женщин и барышень: идут как ни в чем не бывало, никого не опасаясь и без малейших инцидентов, не говоря уже о грабежах или нападениях.
Кратко я мог бы характеризовать наше положение: мы, несомненно, перешли в высшую стадию общественного развития, но находимся (из-за войны и собственной безрукости) еще на низшей ее ступени. Кое-какие ростки и признаки лучшего будущего появляются. Даже с транспортом железной дороги удалось с марта добиться больших положительных результатов, в отношении общей дисциплины и дисциплины труда, теперь и в 1918-1917 г.- это небо и земля, но, конечно, все усилия парализуются войной, этим Молохом228 всепожирающим.
Как мне ни тоскливо и горько жить без вас эти месяцы и годы, я все-таки, считаю, поступил правильно, оставляя вас пока там. Не только непосредственно тяжела жизнь, это бы еще туда-сюда, но нет полной уверенности в завтрашнем дне, и вот это главное. Один я так или иначе смогу быстро и решительно принять все меры, до бражниковских включительно, ну а что делать, оставаясь всем "семьем". Не могу же я вас тогда бросить, а оставаясь, можно сказать Бог весть в какую передрягу, особенно первое время229. Вот почему, родной мой, я пока еще не решаюсь вас сюда звать, и, думаю, ты и дети вполне со мной согласитесь и поймете, что иного пути нам пока нет. В то же время я прошу тебя очень при всяких известиях, которых у вас, вероятно, изобретают немало всяческих, сохранять спокойствие и верить, что я уж так или иначе приму свои меры, считаясь с обстоятельствами данного положения, времени и места. Я тебе уже телеграфировал, что Helberg должен был получить от папаши распоряжение о выплате тебе с 1 января за половину апанажи230 в обычном размере. Получила ли ты об этом известие? Я со своей стороны еще раз напомню папаше, но и ты, может быть, обратишься со своей стороны к Helberg'у.
Далее, я давно и не один раз сообщал тебе, что по старым счетам с хоз[яином] Як[ова] Петр[овича] мне в мае 1918-го причиталось получить 15 000 крон, на каковой предмет в твоем сейфе была мною оставлена расписка. Заполнив ее указанной цифрой, ты могла бы от Я[кова] П[етровича] соответственную сумму получить. Возможно, ты это уже и сделала, я пишу лишь для порядка. Имеешь ли ты какие-либо известия от Леонидочки? Надо бы тебе с ним связаться, тем более что у него также имеются еще принадлежащие мне деньги, сколько именно - не помню, это ты можешь посмотреть в списке, имеющемся там же, где и упомянутая расписка. При случае сообщи мне о всех этих делах.
Ну, квартира наша пока что цела и невредима. Вещей, за исключением теплых, нательного платья и т. п., я не трогаю: все равно негде их хранить, настоящей оседлости ведь никто не имеет, разве еще Классон, у которого я летом хранил, например, свою доху. Кстати, у него за границей нашли отравление поваренной солью и, посадив на диету, почти совершенно его вылечили. Ребята у него большие, и все пошли в какую ни есть работу, как и наши Наташа, Аня, Митяй. Об Андрюше и Нине известий не имею, но уверен, что им там231 живется неплохо. Адрес их прежний. Может быть, ты могла бы с ними как-либо списаться, хотя при всеевропейском развале это, пожалуй, невозможно.

41
23 декабря 1919 года
Дорогой любимый мой Любанчичек, родные мои деточки! Вот я уже более недели как в Москве, и за 12 дней моего отсутствия накопилось столько дела, что я не мог собраться вам писать. Решил, что в Юрьев я более не поеду, так как переговоры не требуют безусловно моего присутствия, а между тем здесь многое пришло в расстройство. Я не очень об этом сожалею, так как сношения с вами оборвались после единственной вашей телеграммы от 5 декабря, а сами по себе переговоры вступили в довольно безнадежный и скучный фазис, и участие в них уже не представило для меня особого интереса232. Здесь работа много интереснее и нужнее, и я чувствую, что тут я действительно нужен и необходим и что в моем отсутствии многие важные дела действительно разлаживаются и надо их опять выправлять. Я собираюсь рано или поздно в продолжительную поездку за границу, и чем более здешние дела будут упорядочены до этого времени, тем скорее и тем успешнее будет эта настоящая миссия. Поэтому каждый здесь проведенный день я отнюдь не рассматриваю как потерянный,
Миланчики вы мои! Скоро у вас Рождество, и вы, конечно, сугубо вспоминаете к праздникам о своем папане. И он тоже думает о вас и вспоминает былые годы, предпраздничные хлопоты мамани, ее беготню по магазинам, подарки и мордашки милые перед елкой, и хоровое вокруг ее пение! Счастливые были дни. Но ничего не поделаешь, надо, чтобы счастье не было уделом только немногих случайно вознесенных на верх общественной пирамиды, и мы здесь закладываем сейчас фундаментальные камни тому порядку, при котором равномерно будет обеспечено счастье всех, пусть сначала на сравнительно скромной основе, с удовлетворением лишь насущнейших потребностей, но лишь бы начать, а там уж увеличение производительности и общего богатства пойдет сравнительно быстро. Сейчас мы, конечно, в самом начале строительства, и жить на самой стройке среди груд разрытой земли, нагроможденных друг на друга камней, настроенных кругом лесов, без крыши, без отопления, без мебели - жить в таких условиях еще трудно и неудобно, многие заполучат болезни, многие и совсем не вынесут этого самого тяжелого подготовительного периода, но и простые человеческие постройки не обходятся без жертв, и надо уметь видеть фасад будущего великолепного дворца в этих лесах, несмотря на груды мусора и щебня. Мы их видим, и это дает силы и бодрость несмотря на все препятствия строить дальше. Только ломать мы определенно233 перестали, и разница между теперешним временем и тем, когда я приехал в Москву в авг[усте] 1918, огромная. Не подлежит сомнению, внутри страны советская власть уже победила, и если нападающие на нас генералы не получат новых миллиардов денег, пароходов грузов и десятков тысяч солдат от разных лакейских вновь образовавшихся государств, то их песенка окончательно спета.
Конечно, обнищали мы до крайности, и сравнение с осажденной крепостью не просто фигура, а горькая правда. Приемы наши и управления и производства все еще грубы, мало производительны, неуклюжи. И тем не менее мы перешли на высшую стадию развития и, будучи сегодня еще на низшей ее ступени, скоро (сравнительно) догоним и много перегоним то положение, в котором были до революции. Так человеческий детеныш глупее умной обезьяны и развивается вначале медленнее, но затем он быстро обгоняет самого умного шимпанзе. Будучи вообще рад и счастлив, что вам на себе не приходится выносить всю тяготу здешней жизни, я в то же время часто жалею, что не могу с тобой, Любаша, делиться всем переживаемым, да и девчушкам многое из переживаемого теперь в России стоило бы увидеть самим, а не только читать об этом в книгах. Во всяком случае, милые мои, родимые, не беспокойтесь и не тревожьтесь обо мне. Главное, в чем мне плохо, это что вас нет со мною, а в остальном мне можно позавидовать. Я никогда не чувствовал себя более здоровым, уравновешенным, никогда так ясно, свободно и отчетливо не работал мой мозг, и никогда уменье проявить и направить свою волю не давало мне такого удовлетворения, как теперь. Вероятно, в таком роде счастливыми чувствовали себя древние греческие и римские [...]234. Желал бы и вам всем такого же здоровья и спокойствия.
Ну, пока прощайте, мои любимые. С праздником всех вас поздравляю и с наступающим Новым Годом. Крепко целую и обнимаю всех вас. Привет Ляле и всем знакомым. Ваш Папаня и Красин.




















далее: 1921 >>

Л.Б.Красин. Письма жене и детям. 1917-1926
   1921
   1922
   1923
   84
   1924
   1925
   1926
   .